Между светом и тьмой

Я стоял, глядя, как Годжо передаёт её лекарям, и мир вокруг стал чужим, пустым, как будто кто-то вырвал из него всё, что имело смысл. Её кровь всё ещё была на моих руках — липкая, тёплая, и я не мог отвести взгляд от неё, от её тела на носилках, такого маленького, такого хрупкого. Она не двигалась, её грудь едва поднималась, и каждый её слабый вдох был как нож, что вонзался в меня глубже и глубже. Я чувствовал, как что-то внутри меня рвётся — не просто боль, а ярость, чёрная, густая, что заполняла всё.

***

Годжо что-то говорил, его голос пробивался сквозь шум в моей голове, но я не слышал слов — только её имя, что стучало в моих мыслях, снова и снова. Киеми. Моя Киеми. Она лежала там, истекая кровью, потому что выбрала их — этих людей, что бежали, кричали, жили, пока она умирала. И я ненавидел их за это. Ненавидел этот мир, что забрал её у меня, что заставил её встать между ними и смертью. Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но я не чувствовал боли — она была ничем по сравнению с тем, что разрывало меня изнутри. Если она умрёт… если её свет погаснет, я не остановлюсь. Я уничтожу всё — этих проклятий, этот город, этих людей, что стоят за её жизнью. Я разорву этот мир на куски, если он посмеет забрать её от меня. Моя сила, моя техника, всё, что я сдерживал ради неё, ради её улыбки, её тепла — я выпущу это, и пусть всё горит. Я смотрел на лекарей — их руки двигались быстро, свет их техник кружился вокруг неё, но он был слабым, слишком слабым. Её лицо было белым, губы синими, и я чувствовал, как её энергия тает, как песок сквозь пальцы. Я хотел кричать, хотел броситься к ней, вырвать её из их рук, но мои ноги не двигались — я был заморожен, прикован к этому моменту, к этой боли. Годжо схватил меня за плечо, его голос резанул меня, как лезвие. — Она сильная, — сказал он, и я посмотрел на него, но не видел его лица — только её, только её кровь на моих руках. — Она справится. Ты должен остаться с ней. Остаться? Как я мог остаться, если она уходила? Если её не станет, не будет ничего, что удержит меня здесь. Я видел её вчера — её смех в парке, её тепло в моих объятиях, её голос, когда она спросила, сказал ли я это для формальности. Она была всем — моим светом, моим домом, — и теперь она лежала там, умирая, а я не мог ничего сделать. — Если она умрёт, — прошептал я, и мой голос был хриплым, чужим, — я не остановлюсь. Я уничтожу их всех. Годжо замер, его рука сжала моё плечо сильнее, но он не ответил. Он знал, что я не шучу — видел это в моих глазах, в том, как моя сила уже дрожала внутри, готовая вырваться. Я смотрел на неё, на её лицо, и молил — не её, не богов, а самого себя, — чтобы она осталась. Если она уйдёт, я уйду следом — не в смерть, а в тьму, что уже ждала меня, шепча, что этот мир не стоит её жизни. Лекари что-то крикнули, их свет стал ярче, и я видел, как её грудь дрогнула — слабо, но сильнее, чем раньше. Мое сердце пропустило удар, и я шагнул ближе, не дыша, глядя на неё. Она должна жить. Она должна. Потому что если нет, я не знаю, кем я стану.