Между светом и тьмой

Я стоял рядом с Гетто, глядя, как лекари работают над ней, и впервые за долгое время чувствовал себя бесполезным. Моя рука всё ещё сжимала его плечо, но это было больше для меня, чем для него — я пытался удержаться, не сорваться, не дать этой панике, что колотилась в груди, вырваться наружу. Киеми лежала там, на носилках, её кровь пропитала всё вокруг, и я видел, как её жизнь висит на тонкой нитке, которую я не мог удержать.

***

Гетто прошептал что-то — про уничтожение мира, про то, что он не остановится, — и его голос был как нож, что резал воздух между нами. Я замер, глядя на него, и видел, как тьма уже цепляется за него, как проклятие, что мы не могли убить. Его глаза были пустыми, но полными ярости, и я знал, что он серьёзен — он разнесёт всё, если она уйдёт. И я не знал, смогу ли его остановить. Не знал, захочу ли. — Чёрт, — выдохнул я, и мой голос был тише, чем обычно, без этой дурацкой ухмылки, что я всегда носил. Я отпустил его плечо, сжал кулаки, и мои глаза — эти проклятые глаза, что видели слишком много, — смотрели на неё. Её энергия была слабой, но она была там, я чувствовал её, как слабый пульс под пальцами. Лекари кричали друг на друга, их техники светились, но этого было мало, слишком мало, и я не знал, что делать. Я всегда был тем, кто решает всё — одним ударом, одним взглядом, одной силой, что могла разнести горы. Но сейчас? Я стоял, как идиот, не зная, куда деть руки, не зная, как помочь. Моя сила могла убивать, защищать, но не исцелять — не так, как нужно ей сейчас. Я чувствовал её — её тепло, её упрямство, что всё ещё цеплялось за жизнь, — и ненавидел себя за то, что не мог просто взять и вытащить её из этого. — Давай, Киеми, — пробормотал я, и мой голос дрогнул, чего я не позволял себе никогда. — Ты же не сдашься, мелкая. Не сейчас. Гетто шагнул ближе к ней, его взгляд был прикован к её лицу, и я видел, как он дрожит — не от холода, а от боли, что разрывала его изнутри. Я хотел сказать ему что-то — что она справится, что мы её спасём, — но слова застряли в горле. Я не знал, правда ли это. Я чувствовал её энергию, но она была такой слабой, такой хрупкой, и если лекари не успеют, если она уйдёт, я потеряю их обоих. Один из лекарей крикнул — что-то про стабилизацию, про пульс, — и я увидел, как свет их техник стал ярче, как её грудь поднялась чуть сильнее. Мое сердце пропустило удар, и я шагнул вперёд, не зная, что делать, но нуждаясь быть ближе. Я смотрел на неё, на её лицо, и молил — не её, не кого-то там, а самого себя, — чтобы она осталась. Потому что если она уйдёт, Гетто уйдёт следом, и я не знал, как я справлюсь с этим — с его тьмой, с её пустотой, с этим всем. — Держись, — сказал я, и мой голос был хриплым, почти чужим. — Просто держись. Я стоял там, сильнейший, и не знал, что делать, кроме как ждать — ждать, пока её жизнь решится без меня.

***

Мы мчались обратно в академию, машина гудела под нами, а я сидел впереди, глядя на дорогу, но не видя её. Киеми лежала сзади, на носилках, лекари всё ещё работали, их руки светились, но я видел, как их лица становились всё мрачнее. Её энергия держалась, но едва — как свеча на ветру, что могла погаснуть в любой момент. Гетто был рядом с ней, его руки сжимали край носилок, и я знал, что он не дышит — не по-настоящему, пока она не откроет глаза. — Техники не помогают, — бросил один из лекарей, его голос был резким от паники. — Рана слишком глубокая, внутренние органы повреждены. Её нужно оперировать, срочно. Я кивнул, не оборачиваясь, мои кулаки сжались так, что костяшки побелели. Операция. Это значило академия, это значило время, которого у нас почти не было. Мы влетели на территорию, ворота распахнулись, и нас уже ждали — группа медиков, хирургов, техники исцеления, всё, что могло дать ей шанс. Они забрали её, выдернув из машины, и я шёл следом, Гетто рядом, его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс весь мир на плечах. Её увезли в операционную — белую, стерильную комнату, где свет резал глаза, а запах антисептика бил в нос. Я стоял у стекла, глядя, как её кладут на стол, как хирурги начинают суетиться вокруг неё, их голоса сливались в гул. Её форма была разрезана, кровь всё ещё текла, и я видел, как они подключают трубки, как свет их техник смешивается с обычными инструментами. Гетто был рядом, его плечо касалось моего, и я чувствовал, как он дрожит — не от холода, а от чего-то, что я не мог остановить. Он смотрел на неё, его глаза были прикованы к её лицу, и вдруг он сказал — тихо, почти шёпотом, но я услышал каждое слово: — А если её не спасут, что будет с Мегуми? Я повернулся к нему, моргнув, и на секунду не понял, о чём он. Его голос был пустым, но полным боли, и я видел, как он тонет в этом — в мысли о ней, о её брате, о том, что он потеряет всё. Я сжал челюсть, пытаясь найти слова, и спросил: — Это ты про брата? Или что? Он не ответил сразу, его взгляд всё ещё был на ней, на том, как хирург разрезал её кожу, как кровь текла снова, несмотря на их усилия. Потом он выдохнул, и его голос был хриплым, как будто слова резали его изнутри. — Про него, — сказал он наконец. — И про меня. Если её не станет… что я ему скажу? Как я… как я буду жить? Я замер, глядя на него, и понял, что он не просто боится её потерять — он уже видел, как рушится всё, что держало его. Мегуми, этот серьёзный пацан с его собаками и конфетами, был её частью, их частью, и без неё… я не знал, что будет с ними обоими. Я сжал его плечо, сильнее, чем нужно, и заставил себя звучать твёрже, чем чувствовал. — Она выживет, — сказал я, и мой голос был резким, как приказ. — Они её вытащат. И ты скажешь Мегуми, что она в порядке, потому что так и будет. Он не ответил, но я видел, как его глаза блестят — не от слёз, а от чего-то, что было хуже. Я отвернулся, глядя на неё через стекло, на то, как её грудь едва поднимается, как хирурги кричат друг на друга, и я наделся, что я не соврал. Потому что если она уйдёт, я не знал, как удержать его от того, что он обещал — от уничтожения всего.