Между светом и тьмой

Я стоял у стекла, глядя, как они режут её — её тело, её кожу, что я держал в руках вчера, когда она смеялась, когда она была моей. Хирурги двигались быстро, их голоса были приглушёнными за стеклом, но я видел кровь — слишком много крови, что текла, несмотря на их свет, их техники, их усилия. Мое сердце билось медленно, как будто оно знало, что может остановиться в любой момент, если она не вернётся ко мне. Мои руки всё ещё были липкими от её крови, и я не мог их оттереть — не хотел, потому что это было всё, что от неё осталось сейчас.

***

Мысли кружились в голове, тёмные, тяжёлые, как смола, что заливала меня изнутри. Если она умрёт, я не просто потеряю её — я потеряю всё. Мегуми, её смех, её тепло, её голос, что звал меня в парк, в эту жизнь, что я хотел с ней. Я видел её — лежащую там, без движения, и видел, как этот мир забирает её, как он всегда забирал всё, что я любил. И я ненавидел его за это. Ненавидел людей, которых она спасла, ненавидел проклятия, ненавидел себя за то, что не был быстрее, сильнее, лучше. Если она уйдёт, я разорву этот мир — не для мести, а потому, что без неё он ничего не стоит. Годжо стоял рядом, его плечо касалось моего, и я чувствовал его взгляд — острый, как всегда, но теперь в нём было что-то ещё, что я не мог понять. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и слова вырвались из меня, тихие, но тяжёлые, как камни. — Я люблю её, — сказал я, и мой голос был хриплым, почти сорванным. Я не смотрел на него, мои глаза были прикованы к ней, к её лицу, что было бледным, как смерть. — Я люблю Киеми. Это было впервые, когда я сказал это вслух, и оно резало меня, потому что я мог опоздать. Я чувствовал, как эти слова висят в воздухе, и знал, что они ничего не изменят, но они были правдой — моей правдой, что жила во мне с того дня, когда она взяла мои цветы, когда она смеялась со мной, когда она стала моим всем. Я повернулся к Годжо, впервые за всё время оторвав взгляд от неё, и посмотрел ему в глаза — эти чёртовы глаза, что видели больше, чем я мог понять. Мой голос дрогнул, но я заставил себя спросить: — А ты? Ты её любишь? Он замер, и я видел, как его лицо меняется — не ухмылка, не насмешка, а что-то настоящее, что он редко показывал. Я не знал, чего ждал — ответа, удара, молчания, — но мне нужно было знать. Потому что если она уйдёт, я хотел понять, кто ещё потеряет её так же, как я. Кто ещё будет ломаться, как я ломаюсь сейчас. Операция продолжалась, свет их техник мигал, и я стоял там, ожидая его ответа, ожидая её дыхания, ожидая, чтобы этот мир не рухнул подо мной. Я любил её, и если её не станет, я не знал, кем я буду — только тенью, что уничтожит всё, что она хотела спасти.