Между светом и тьмой

Гетто смотрел на меня, его глаза резали меня насквозь, и его вопрос — «А ты? Ты её любишь?» — ударил, как выстрел, от которого я не мог увернуться. Я замер, чувствуя, как что-то внутри ломается, и эта чёртова ухмылка, что всегда спасала меня, не приходила. Операция продолжалась за стеклом — свет техник мигал, хирурги кричали, а Киеми лежала там, истекая кровью, её жизнь висела на волоске. Но теперь этот вопрос бил меня в грудь, и я не знал, как выкрутиться, потому что правда была где-то там, в глубине, куда я не хотел смотреть. Люблю ли я её? Я сжал челюсть, и мои глаза — эти проклятые глаза, что видели всё, — метнулись к ней, к её бледному лицу, к её рукам, что лежали неподвижно. Она была моей — не так, как для Гетто, не с этим огнём, что сжигал его изнутри, но она была моей. Её смех, что злил меня и заставлял улыбаться, её упрямство, что бросало мне вызов, её сила, что всегда стояла рядом, даже когда я отталкивал всех. Я привык к ней — к её голосу, к её взгляду, к тому, как она была частью моей жизни, как воздух, что не замечаешь, пока он не исчезнет. И я любил её. Чёрт, я любил её — не так громко, не так отчаянно, как он, но глубоко, тихо, как что-то, что я зарыл под слоями силы и насмешек. Я не мог это признать — не себе, не ему, никому, потому что любить её значило быть уязвимым, значило бояться, а я не боялся ничего. Или думал, что не боялся, пока не увидел её там, на этом столе, умирающей, и не почувствовал, как моё сердце рвётся пополам. — Я… — начал я, и мой голос дрогнул, чего я ненавидел в себе. Я посмотрел на Гетто, встретив его взгляд, и слова застряли, но я заставил их выйти. — Она моя… моя семья. Я не знаю, как это назвать. Но она… она мне нужна. Это было не «да», не «нет», а что-то между, потому что я не мог сказать это вслух — не мог сказать «я люблю её», даже если это было правдой. Мои кулаки сжались, ногти впились в ладони, и я отвернулся к стеклу, глядя на неё. Её грудь едва поднималась, кровь всё ещё текла, и я чувствовал, как эта любовь — эта чёртова любовь, что я отрицал, — душит меня, потому что я не мог её спасти. Не своей силой, не своими руками. — Она выживет, — сказал я, и мой голос стал резким, как будто я мог заставить это случиться, мог обмануть себя, что всё под контролем. — Она должна. Для тебя. Для… меня. Я не смотрел на него, не мог — знал, что он видит меня насквозь, видит эту правду, что я не хотел выпускать. Я любил её, и это убивало меня, потому что если она уйдёт, я не знал, как я останусь собой — сильнейшим, непобедимым, когда часть меня умирала там, с ней. Я стоял, глядя на неё, и хотел — чтобы она осталась, потому что без неё я не знал, кто я.