Между светом и тьмой

Я стояла в коридоре академии, когда услышала шум — быстрые шаги, крики лекарей, звук носилок, что катились по плитке. Меня вызвали срочно, сказали, что Киеми ранена, что Гетто и Годжо привезли её, и я бросила всё, чтобы быть здесь. Мои руки сжимали край формы, пока я ждала, и мысли кружились в голове, тяжёлые и быстрые, как буря.

***

Гетто… я знала его — молчаливого, сильного, но с этой тенью внутри, что могла поглотить его, если что-то пойдёт не так. Он был с Киеми, и я видела, как он смотрит на неё — не просто как на товарища, а как на свет, что держал его в этом мире. Если она не выживет, он сломается, уйдёт туда, где его никто не достанет, и эта мысль сжимала моё горло. Он не должен её потерять — не он, не после всего, что она для него значила. А Годжо… этот раздражающий всех идиот с его ухмылкой и силой, что могла разнести горы. Он всегда бесил меня — его насмешки, его манера делать вид, что ему плевать, — но я знала его лучше, чем он думал. Он заботился о Киеми, больше, чем показывал, больше, чем хотел признать. Я видела это — в его взгляде, в том, как он всегда был рядом с ней, даже когда дразнил её до чёртиков. Если она уйдёт, он не рухнет, как Гетто, но что-то в нём треснет, и я боялась, что это будет необратимо. Я шагнула к операционной, когда они уже были там — Гетто и Годжо, стоящие у стекла, оба в крови, её крови, что пропитала их формы, их руки, их лица. Они смотрели на неё, и воздух вокруг был густым от боли и страха. Киеми лежала на столе, хирурги работали, их техники мигали, и я видела, как её грудь едва поднимается, как кровь всё ещё течёт, несмотря на их усилия. Я подошла к ним, заставляя свой голос звучать твёрже, чем я чувствовала. — Ребята, — сказала я, и они повернулись ко мне — Гетто с белым, как мел, лицом, и Годжо с глазами, что были усталыми, без его обычного блеска. — Идите отмыться от крови. Вы оба выглядите ужасно. Я постою тут, понаблюдаю за ней. Гетто смотрел на меня, и я видела, как он борется — с мыслью уйти от неё хоть на секунду. Его руки дрожали, всё ещё в её крови, и я знала, что он не хочет уходить. Годжо фыркнул, но это было слабо, без его обычной силы, и он сдвинул очки, глядя на меня. — Я в порядке, Утахиме, — сказал он, но его голос был хриплым, и я знала, что он врёт. Я сжала губы, шагнув ближе. — Ты не в порядке, — бросила я, и мой тон был резким, но полным заботы. — И он тоже. Идите, хоть руки помойте. Я останусь. Если что-то изменится, я позову. Гетто кивнул — едва заметно, но это было всё, что я получила. Годжо пожал плечами, но пошёл за ним, бросив взгляд на Киеми через стекло. Я осталась, глядя на неё, чувствуя, как моё сердце сжимается. Она должна выжить — для них, для меня, для этого мира, что без неё станет холоднее.

***

Я стояла у стекла, глядя, как хирурги работают над Киеми, и время тянулось, как густой туман — медленно, почти невыносимо. Свет их техник то вспыхивал, то угасал, и я видела, как её грудь поднимается — слабо, но чаще, чем раньше. Мои руки сжимали край рукава, и я шептала про себя — не молитву, а просто её имя, как будто это могло удержать её здесь. Она должна была выжить — для Гетто, для Годжо, для всех нас. Дверь за моей спиной скрипнула, и я обернулась — Гетто и Годжо вернулись. Они отмыли кровь с рук, но их формы всё ещё были в пятнах, тёмных и липких, и их лица говорили больше, чем слова. Гетто выглядел так, будто часть его осталась там, в той улице, где она упала, — его глаза были пустыми, но цеплялись за неё через стекло. Годжо стоял рядом, его очки сдвинуты на лоб, и я видела, как он сжимает челюсть, пытаясь держать эту свою маску, что уже трещала по швам. — Как она? — спросил Гетто, и его голос был низким, почти сорванным, как будто каждое слово резало его. Я повернулась к стеклу, чувствуя, как моё сердце сжимается. — Они заканчивают, — сказала я тихо, кивая на операционную. — Смотри, они уже зашивают. Мы стояли втроём, глядя, как хирурги делают последние стежки — их руки двигались быстро, уверенно, и свет техник угасал, оставляя только обычные инструменты. Её живот был закрыт, кровь больше не текла, и я видела, как один из них вытирает пот со лба, а другой проверяет её пульс. Они что-то сказали друг другу — тихо, чтобы мы не услышали, — и начали убирать инструменты. Операция заканчивалась. Дверь операционной открылась, и двое врачей вышли к нам — их лица были усталыми, но не безнадёжными. Главный, высокий, с сединой на висках, снял маску и посмотрел на нас, его голос был ровным, но тяжёлым. — Мы сделали всё, что могли, — сказал он, и я почувствовала, как Гетто напрягся рядом со мной. — Рана была серьёзной, внутренние повреждения обширные, но мы стабилизировали её. Теперь осталось только ждать и надеяться на лучшее. Она сильная, но следующие часы покажут. Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание, и посмотрела на Гетто и Годжо. Гетто кивнул — едва заметно, но его глаза не отрывались от двери, за которой она лежала. Годжо фыркнул, но это было слабо, и он сунул руки в карманы, скрывая дрожь в пальцах. — Надеяться, значит, — сказал он, и его голос был хриплым, но с лёгкой насмешкой, как будто он пытался вернуться к себе. — Она всегда была упрямой. Я сжала губы, чувствуя, как облегчение смешивается с тревогой. Операция закончилась, но это не был конец — не победа, а пауза, где всё ещё могло пойти не так. Я посмотрела на них — на Гетто, что держался за эту тонкую нить надежды, и на Годжо, что прятал свою боль за словами, — и знала, что мы все ждём. Ждём её, ждём, чтобы она открыла глаза и вернула нас к жизни. — Она справится, — сказала я тихо, больше для них, чем для себя. — Она должна. Врачи ушли, оставив нас в тишине, и мы стояли там, глядя через стекло на неё — маленькую, но живую, пока живую.