Между светом и тьмой

Они перенесли её в палату — маленькую, белую, с запахом лекарств и металла, что резал нос. Её уложили на кровать, подключили к аппаратам — тонкие провода тянулись к её груди, к её рукам, и я слышал, как они пищат, отслеживая её пульс, её дыхание. Каждый звук был как удар — слабый, но живой, и я цеплялся за него, сидя рядом, на стуле, что скрипел подо мной. Её лицо было бледным, глаза закрыты, и она выглядела такой маленькой под этими трубками, такой далёкой, хотя я мог коснуться её руки.

***

Я смотрел на неё, на её грудь, что поднималась медленно, и чувствовал, как что-то внутри меня шевелится — не облегчение, не надежда, а что-то тёмное, тяжёлое, что росло с каждой минутой. Она выжила — пока выжила, — операция закончилась, и врачи сказали, что теперь всё зависит от неё, от её силы. Но даже если она откроет глаза, даже если она вернётся ко мне, я знал, что это уже ничего не изменит. Я ненавидел этот мир — ненавидел его до боли, до ярости, что кипела в моих венах, как яд. Этот мир забрал её — не убил, но почти, и я видел её кровь, её боль, её выбор ради них, ради этих людей, что кричали и бежали, пока она падала. Я ненавидел их — их слабость, их жизни, что она поставила выше своей. Я ненавидел проклятия, что сделали это с ней, ненавидел академию, что отправила нас туда, ненавидел себя за то, что не остановил её, не защитил её. Даже если она выживет, эта ненависть не уйдёт — она въелась в меня, как её кровь в мои руки, что я не мог отмыть, даже когда вода стала чистой. Мои пальцы сжали её руку — холодную, мягкую, — и я чувствовал, как её пульс бьётся под кожей, слабый, но упрямый, как она сама. Я хотел, чтобы она открыла глаза, хотела, чтобы она посмотрела на меня, сказала что-то — что угодно, — но я знал, что даже её голос не сотрёт эту тьму, что уже поселилась во мне. Я любил её — любил так, что это разрывало меня, и эта любовь только делала ненависть сильнее. Потому что она была всем, а этот мир чуть не отнял её у меня. Я смотрел на неё, и мысли кружились, как тени. Если она выживет, я останусь с ней — буду держать её, защищать её, жить для неё. Но эта ненависть… она никуда не денется. Я чувствовал, как она растёт, как она шепчет мне, что этот мир не стоит её, что он не заслуживает её света. И если она не выживет… я не остановлюсь. Я уничтожу всё — людей, проклятия, этот порядок, что бросил её в эту мясорубку. Я разорву его на куски, и пусть он горит. Аппарат пискнул чуть громче, и я вздрогнул, глядя на неё. Её губы дрогнули — едва заметно, но это было что-то, и моё сердце сжалось. Она боролась, как всегда боролась, и я хотел верить, что она вернётся. Но даже если она вернётся, я знал, что часть меня уже ушла — туда, где нет света, только тьма и эта ненависть, что стала моей второй кожей.