Между светом и тьмой

Прошло два дня с тех пор, как её перевели в палату, и я чувствовал, как время тянется, как липкая смола, что цепляется за всё. Я ходил кругами по академии, проверял дела, говорил с Утахиме, с лекарями — делал вид, что держу всё под контролем, как всегда. Но каждый раз, когда я проходил мимо её палаты, я останавливался, глядя через стекло на неё — на Киеми, что лежала там, подключённая к аппаратам, и на Гетто, что сидел рядом, как тень, что не могла уйти.

***

Я зашёл внутрь, держа в руках пакет с едой — пару онигири, бутылку воды, что-то, что я схватил в столовой, потому что знал, что он не ел. Дверь скрипнула, и он даже не повернулся — его взгляд был прикован к ней, к её лицу, что всё ещё было бледным, но чуть живее, чем раньше. Аппараты пищали ровно, её грудь поднималась, и врачи говорили, что она стабилизируется, но она не просыпалась. И он не уходил. — Эй, — сказал я, и мой голос был громче, чем нужно, в этой тишине. Я шагнул ближе, бросив пакет на столик рядом. — Принёс тебе еду. И воду. Ты хоть что-то ел за эти два дня? Он не ответил, его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, и я видел, как его пальцы дрожат — не от слабости, а от чего-то, что я не мог назвать. Я посмотрел на него — на его лицо, бледное, как мел, с тёмными синяками под глазами, что делали его похожим на призрака. Его взгляд был пустым, но я знал, что внутри него буря — та самая тьма, что он обещал выпустить, если она не вернётся. И даже теперь, когда она дышала, он выглядел так, будто уже потерял её. — Гетто, — сказал я, и мой голос стал тише, но резче. — Ты должен поспать. Хоть немного. Ты выглядишь как ходячий труп. Он моргнул, медленно повернув голову ко мне, и я увидел его глаза — не живые, не те, что я знал, а что-то, что пугало меня больше, чем я хотел признать. Он покачал головой, едва заметно, и его голос был хриплым, как будто он не говорил эти два дня. — Я не уйду, — сказал он, и это было всё. Он повернулся обратно к ней, и я сжал челюсть, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то, что я не мог прогнать. — Чёрт, Гетто, — выдохнул я, сунув руки в карманы, чтобы не схватить его за плечи и не встряхнуть. — Она дышит. Она жива. Ты не поможешь ей, если свалишься тут от истощения. Он не ответил, и я стоял там, глядя на него, на неё, и не знал, что делать. Я был сильнейшим — мог разнести проклятие, мог остановить хаос, но не мог вытащить его из этой ямы, не мог заставить её открыть глаза. Я смотрел на неё — на её лицо, что всё ещё было её, несмотря на трубки и бинты, — и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Я любил её, чёрт возьми, любил, и видеть её такой, видеть его таким — это убивало меня, но я не знал, как это остановить. — Ешь хоть что-то, — сказал я наконец, кивая на пакет. — Я посижу тут, если хочешь. Но ты должен держаться. Для неё. Он не шевельнулся, но я видел, как его взгляд дрогнул — не согласие, но что-то, что давало мне надежду, что он ещё здесь, ещё не ушёл туда, откуда я его не достану. Я плюхнулся на стул с другой стороны кровати, глядя на неё, и молчал, потому что слова были бесполезны. Я не знал, что делать — только ждать, как он, и надеяться, что она вернётся к нам обоим.