Между светом и тьмой

Тьма была густой, как вода — я тонула в ней, но не сопротивлялась. Там не было боли, не было звуков, только тишина, что обнимала меня, мягкая и холодная. Я не знала, сколько я там была — минуты, часы, дни, — но что-то тянуло меня обратно, слабое, но упрямое, как нить, что не хотела рваться. Мой разум был пустым, но где-то глубоко я чувствовала их — Гетто, Годжо, Мегуми, — как тени, что ждали меня на краю.

***

А потом я услышала его — слабый писк, ритмичный, настойчивый. Он пробился сквозь тьму, и я почувствовала боль — не резкую, а тупую, что тянула меня вниз, в тело, что я почти забыла. Мои веки дрогнули, и свет — яркий, режущий — ударил меня, заставляя моргнуть. Я открыла глаза, медленно, тяжело, и мир начал собираться вокруг меня — белые стены, запах лекарств, холод простыней подо мной. Я лежала в палате, подключённая к аппаратам — их провода тянулись к моей груди, к рукам, и я слышала, как они пищат, отслеживая меня, держа меня здесь. Моя голова была тяжёлой, но я повернула её — сначала влево, и моё сердце сжалось. Гетто сидел там, на стуле, его голова упала на край кровати, руки лежали рядом с моей, и он спал. Его лицо было бледным, под глазами темнели синяки, и даже во сне он выглядел так, будто нёс весь мир на плечах. Его волосы растрепались, и я видела, как его грудь поднимается — медленно, устало. Я повернула голову вправо, и там был Годжо — этот идиот, что всегда был слишком громким, слишком ярким, теперь спал, свесившись на стул, его длинные ноги вытянуты вперёд. Его очки сползли на нос, и я видела его лицо — не ухмыляющееся, не насмешливое, а тихое, почти уязвимое. Он дышал ровно, но его рука лежала на краю кровати, как будто он хотел быть ближе, даже во сне. Я смотрела на них, и тепло — слабое, но настоящее — разлилось в груди, несмотря на боль, что пульсировала в животе. Они были здесь, оба, и я знала, что они не уходили — не могли уйти. Мои пальцы дрогнули, я хотела коснуться их, но сил не хватило, и я просто лежала, слушая их дыхание, чувствуя, как их присутствие тянет меня обратно, к жизни. Я вспомнила — смутно, как сон, — улицу, проклятие, людей, что бежали, и боль, что разорвала меня. Я упала, и Гетто кричал моё имя, а Годжо… он был там, его голос резал воздух. Они вытащили меня, и теперь они здесь, спящие, сломленные, но рядом. Мои губы дрогнули в слабой улыбке, и я шепнула — тихо, почти неслышно: — Вы двое… Голос был хриплым, слабым, и я закашлялась, чувствуя, как боль вспыхивает сильнее. Но я была жива, и они были здесь, и это было всё, что имело значение.

***

Мой кашель — слабый, хриплый — эхом отозвался в тишине палаты, и я почувствовала, как боль в животе вспыхнула, заставляя меня поморщиться. Но этот звук разбудил их. Гетто дёрнулся первым — его голова резко поднялась с края кровати, и я увидела, как его глаза, мутные от сна, расширились, когда он увидел меня. Он замер, будто не веря, и я слышала, как его дыхание сбилось, стало быстрее, глубже. — Киеми, — выдохнул он, и его голос был низким, дрожащим, полным чего-то, что я не могла назвать. Он наклонился ко мне, его рука тут же нашла мою, сжимая её так крепко, что я почувствовала тепло даже через свою слабость. Его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — было близко, и я видела, как в его взгляде смешивается облегчение и страх, как будто он боялся, что я исчезну снова. Годжо проснулся следом — его тело дёрнулось, стул под ним скрипнул, и он чуть не свалился, но поймал себя, выпрямляясь. Его очки сползли ещё ниже, и он быстро сдвинул их обратно, моргая, как будто пытался прогнать сон. Потом он увидел меня, и его глаза — эти яркие, проклятые глаза — расширились, а потом сузились, и на его лице появилась эта знакомая ухмылка, но слабая, неуверенная. — Ну ты и напугала нас, мелкая, — сказал он, и его голос был хриплым, но с этой насмешкой, что он всегда тащил с собой. Он потёр шею, глядя на меня, и я видела, как его пальцы дрожат, хоть он и пытался это скрыть. Я смотрела на них — Гетто, что держал мою руку, как будто я была его якорем, и Годжо, что прятал свою тревогу за словами, — и чувствовала, как тепло разливается в груди, несмотря на боль, что тянула меня вниз. Мои губы дрогнули, и я попыталась улыбнуться, но получилось слабо. — Вы… спали как идиоты, — прошептала я, и мой голос был тихим, почти потерянным, но они услышали. Гетто моргнул, и я видела, как уголок его рта дрогнул — не улыбка, но что-то близкое, что-то, что он не мог сдержать. Годжо фыркнул, откидываясь на стуле, но его взгляд не отрывался от меня. — Это ты тут лежишь, а мы идиоты? — бросил он, но в его тоне не было злости, только облегчение, что он не мог спрятать. Он наклонился ближе, его рука легла на край кровати, и я видела, как он смотрит на меня — не как сильнейший, а как кто-то, кто чуть не потерял меня. Гетто сжал мою руку сильнее, и я повернулась к нему. Его глаза были тёмными, глубокими, и я видела в них всё — страх, боль, любовь, что он не говорил, но что я чувствовала в каждом его движении. — Ты вернулась, — сказал он тихо, и это было не вопрос, а утверждение, как будто он убеждал себя, что это правда. Я кивнула, слабо, и сжала его пальцы в ответ, насколько могла. — Не могла… оставить вас, — выдохнула я, и кашель снова резанул меня, но я не отводила взгляд. Они были здесь, оба, и я знала, что ради них я буду бороться, даже если сил почти не осталось.

***

Годжо посмотрел на меня ещё секунду, его глаза блестели — не от насмешки, а от чего-то, что он не хотел показывать, — и потом встал, потягиваясь так, будто пытался стряхнуть всё, что накопилось за эти дни. — Пойду позову врачей, — сказал он, и его голос был резким, но мягким, как будто он давал нам с Гетто момент. — Пусть проверят, что ты действительно жива, а не привиделась нам. Он бросил на меня эту свою ухмылку — слабую, но знакомую, — и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Я слышала, как его шаги затихают в коридоре, и палата снова стала тихой, только писк аппаратов нарушал молчание. Я повернулась к Гетто, чувствуя, как его рука всё ещё сжимает мою, тёплая, сильная, и увидела, как он смотрит на меня — глубоко, будто пытался убедиться, что я настоящая. Он не двигался, просто сидел, его плечи были напряжены, и я видела, как тёмные круги под его глазами делают его лицо ещё бледнее. Мое сердце сжалось — он выглядел так, будто не спал, не жил, пока я была там, в этой тьме. Я хотела что-то сказать, но он заговорил первым, его голос был низким, хриплым, полным чего-то, что он сдерживал слишком долго. — Я не знал, как быть, — сказал он тихо, и его взгляд упал на наши руки, переплетённые на простыне. — Когда ты упала… когда я держал тебя, и ты не дышала… я не знал, как жить без тебя. Он замолчал, и я чувствовала, как его пальцы дрожат, хоть он и пытался это скрыть. Я смотрела на него, и боль в животе казалась ничем по сравнению с тем, что я видела в его глазах — страх, что разрывал его, и любовь, что держала его здесь. Он поднял взгляд, встретившись с моим, и продолжил, будто слова рвались из него сами. — Я люблю тебя, Киеми, — сказал он, и это было так просто, так тяжело, что моё дыхание сбилось. — Я люблю тебя, и я не могу представить мир без тебя. Если бы ты не вернулась… я бы не смог. Не смог бы остаться. Его голос дрогнул, и я видела, как он сжимает челюсть, как будто пытался удержать себя от чего-то большего — слёз, крика, этой тьмы, что я чувствовала в нём. Мои глаза защипало, и я сжала его руку сильнее, насколько могла, чувствуя, как тепло его слов оседает во мне, как лекарство, что тянуло меня обратно. — Я здесь, — прошептала я, и мой голос был слабым, но твёрдым. — Я вернулась… к тебе. Он наклонился ближе, его лоб коснулся моего, и я чувствовала его дыхание — тёплое, неровное, — на своей коже. Моя свободная рука дрогнула, поднимаясь к его лицу, и я коснулась его щеки, ощущая, как он дрожит под моими пальцами. Я хотела сказать больше — что я тоже люблю его, что я не уйду, — но сил хватило только на это, на этот момент, где мы были вместе, живые, несмотря на всё.