Между светом и тьмой

Прошло две недели с того дня, как я открыла глаза в палате, и врачи наконец выписали меня. Они говорили, что я выкарабкалась чудом — швы на животе держались, но организм был слабым, и мне строго наказали соблюдать режим. Никаких заданий, никаких тренировок, никаких резких движений — пару месяцев покоя, пока всё не заживёт, пока я не стану собой. Я ворчала, но в глубине души знала, что они правы — каждый шаг отдавался болью, и даже поднять руку выше плеча было испытанием.

***

Дома со мной была Утахиме — она вызвалась помогать, и я была благодарна, хоть и не говорила это вслух так часто, как стоило бы. Она приходила каждый день, приносила еду, меняла бинты, помогала мне дойти до ванной, когда я не могла сама. Из-за этих ран, из-за этой слабости, я зависела от неё больше, чем хотела, но она не жаловалась — только иногда подкалывала меня, что я хуже ребёнка. Мы стали ближе, и я ловила себя на том, что её присутствие — её тихая забота, её голос — делает дни легче. Мы говорили о всяком — о проклятиях, о прошлом, о глупостях, — и я чувствовала, как она становится не просто коллегой, а кем-то большим. Годжо заходил пару раз — уже в своей обычной форме, с этой раздражающей ухмылкой и лёгкостью, что вернулась к нему, как будто ничего и не было. Он приносил дурацкие сладости, шутил, что я выгляжу как привидение, и обещал, что скоро снова будет гонять меня на тренировках. Я фыркала, но видела, как его глаза мягчеют, когда он смотрит на меня, и знала, что он рад — по-своему, как умеет. Он пришёл в норму, и это было почти утешительно, как знак, что мир не рухнул. А вот Гетто… с ним было иначе. Он был рядом — каждый день, но как будто не совсем здесь. Он помогал мне переехать домой, носил вещи, сидел со мной, но молчал больше, чем говорил. Его лицо всё ещё было бледным, под глазами темнели синяки, и я видела, как он потерян — не снаружи, а внутри, где я не могла его достать. Он чуть отдалился, не телом, а чем-то другим, и это резало меня сильнее, чем швы. Я ловила его взгляд — тёмный, глубокий, — и чувствовала, что он всё ещё там, в той улице, где я упала, где он держал меня, умирающую. Однажды вечером, когда Утахиме ушла, а Годжо ещё не заявился со своими шуточками, мы сидели в моей комнате — я на кровати, он на стуле рядом. Я смотрела на него, на его руки, что лежали на коленях, сжатые в кулаки, и не выдержала. — Гетто, — сказала я тихо, и мой голос был мягким, но твёрдым. — Ты в порядке? Он поднял взгляд, и я видела, как он пытается улыбнуться — слабо, неубедительно. Он кивнул, но я знала, что это ложь. Я протянула руку, коснулась его пальцев, и он вздрогнул, но не отстранился. — Я здесь, — сказала я, сжимая его руку. — Я жива. Но ты… ты будто нет. Он замолчал, глядя на меня, и я чувствовала, как его тепло возвращается — медленно, но возвращается. Он сжал мою руку в ответ, и я знала, что он всё ещё любит меня, но что-то в нём изменилось, и я боялась, что это не уйдёт, даже если я буду рядом.