Между светом и тьмой

Я сидела под деревом, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и холод земли пробирал меня до костей, но я не могла встать — не хотела. Годжо был рядом, его рука лежала на моём плече, тёплая, тяжёлая, и его слова — «Мы разберёмся» — звучали в голове, но не доходили до сердца. Гетто ушёл — не просто из комнаты, а от меня, от нас, и эта пустота, что осталась, была хуже любой боли от швов, что ещё тянули мою кожу.

***

Годжо вздохнул, и я почувствовала, как он встаёт, протягивая мне руку. — Пойдём, мелкая, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым, как будто он не принимал отказа. — Тебе нельзя тут сидеть. Ты замёрзнешь, и я не хочу потом слушать, как ты ворчишь. Я посмотрела на него, его лицо было серьёзным, без этой дурацкой ухмылки, и взяла его руку — холодную, но сильную. Он помог мне подняться, и я пошатнулась, чувствуя, как ноги дрожат — не от слабости тела, а от того, что было внутри. Он повёл меня обратно в академию, через коридоры, что казались слишком длинными, и я шла молча, слёзы всё ещё жгли глаза, но я не могла их остановить. Мы дошли до моей комнаты, и он открыл дверь, пропуская меня внутрь. Я села на кровать, чувствуя, как всё тело ноет, и посмотрела на него. Он стоял у порога, потирая шею, и я видела, как он борется — не с гневом, а с чем-то, что он не знал, как назвать. — Я позову Утахиме, — сказал он наконец, глядя на меня. — Ты не должна оставаться одна. Не сейчас. Я кивнула, слабо, и он ушёл, хлопнув дверью. Я осталась, глядя на свои руки, что дрожали, и чувствовала, как эта пустота растёт, как она давит на меня, пока я не услышала шаги. Дверь открылась снова, и вошла Утахиме — её лицо было мягким, но полным тревоги, и она держала в руках маленький стакан и таблетку. — Годжо сказал, что тебе плохо, — сказала она тихо, садясь рядом. — Вот, выпей. Это успокоительное. Тебе нужно отдохнуть. Я посмотрела на неё, на эту заботу в её глазах, и взяла стакан — мои пальцы дрожали, но я проглотила таблетку, запив водой, что была горькой на вкус. Утахиме положила руку мне на спину, мягко поглаживая, и я чувствовала, как её тепло пробивается сквозь холод, что сковал меня. — Он ушёл, — прошептала я, и мой голос был слабым, почти потерянным. — Я пыталась… но он ушёл. Она не ответила сразу, просто сжала моё плечо, и я знала, что она не будет спрашивать — она просто была здесь, и этого хватало. Успокоительное начало действовать — медленно, но верно, — и я почувствовала, как глаза тяжелеют, как боль и пустота отступают, становясь тише. Я легла, свернувшись на кровати, и Утахиме накрыла меня одеялом, её рука задержалась на моём плече. — Спи, — сказала она тихо. — Я останусь. Я закрыла глаза, и слёзы всё ещё текли, но теперь они были медленнее, слабее. Гетто ушёл, и эта мысль резала меня, но я не могла бороться — не сейчас. Успокоительное утянуло меня вниз, в тёмный, мягкий сон, где не было его, не было боли, только тишина, что обняла меня, как старый друг.