Между светом и тьмой

Я сидел в своей комнате, глядя на клинок в руках — холодный, острый, тот самый, что я брал на задания. Тьма во мне была густой, как ночь без звёзд, и я чувствовал, как она ведёт меня, шепчет, что делать. Киеми… её слёзы, её голос, её рука, что тянулась ко мне, всё ещё жгли меня, но я знал, что не могу вернуться. Я любил её — любил так, что это было моим светом, — но этот свет гас, и я не мог остановить его. Этот мир не заслуживал её, и я не заслуживал, потому что не мог защитить её, не мог быть тем, кем она хотела.

***

Я думал об этом дни напролёт — после того, как ушёл от неё, после того, как Годжо кричал на меня, после того, как я понял, что эта тьма не отпустит. Я не мог жить с ней, не мог смотреть в её глаза и притворяться, что всё в порядке, когда внутри меня всё умерло. Но я не мог и уйти просто так — оставить её с этой болью, с этим вопросом, куда я делся. Мне нужно было сделать так, чтобы она отпустила меня, чтобы она жила без этой тени, что я стал. И я решил — я подстрою свою смерть. Это было правильно — для неё, для меня, для этого мира, что я ненавидел. Возможность пришла быстро. Меня и Годжо вызвали на задание — особый уровень, проклятие в заброшенном районе за городом. Я знал, что это мой шанс. Годжо был сильнейшим, он справится один, а я… я сделаю так, что все подумают, будто я погиб. Я планировал всё — удар в нужный момент, обрушение здания, тело, что никто не найдёт под обломками. Это будет выглядеть как случайность, как бой, что забрал меня, и она сможет жить дальше, не оглядываясь на меня. Мы вышли утром — Годжо шёл впереди, его длинные шаги были лёгкими, как будто он не чувствовал тяжести, а я следовал за ним, молча, сжимая рукоять клинка в кармане. Он бросил на меня взгляд, прищурившись, и я знал, что он всё ещё зол, всё ещё хочет достучаться, но я отвернулся, глядя на пустую дорогу. Внутри меня было два голоса — один кричал, чтобы я остановился, вернулся к ней, к её теплу, к её любви, а другой, холодный и твёрдый, говорил, что это конец, что я должен уйти. Когда мы добрались до места — старого склада, окружённого ржавыми контейнерами, — проклятие уже ждало. Оно было огромным, с щупальцами, что бились о стены, и я чувствовал его силу, его ярость. Годжо ухмыльнулся, его глаза сверкнули, и он бросился вперёд, как всегда — быстрый, непобедимый. Я двинулся за ним, но мой план уже работал в голове. Я дождался момента — когда он отвлёк проклятие, когда его техника вспыхнула, ослепляя всё вокруг. Я шагнул к стене, где балки уже трещали, и вонзил клинок в опору, чувствуя, как здание дрожит. Я стоял у стены склада, чувствуя, как проклятие ревет за моей спиной, а Годжо разносит его своей техникой — яркой, ослепляющей, как всегда. Мой план был прост — подстроить свою смерть, сделать так, чтобы все поверили, что я погиб, и уйти. Не умереть по-настоящему, а исчезнуть — от неё, от этого мира, от этой боли, что я не мог больше нести. Я сжал клинок, глядя на треснувшую опору, и знал, что это мой шанс — единственный, чистый, чтобы освободить её от тени, что я стал.

***

Годжо крикнул что-то — моё имя, резкое, как удар, — но я не обернулся. Я вонзил клинок в балку, раз, другой, чувствуя, как здание дрожит, как трещины ползут вверх. Пыль поднялась, бетон начал рушиться, и я шагнул в сторону — не под обломки, а к выходу, что я заметил раньше, скрытому за ржавыми листами. Потолок обвалился с грохотом, заглушая всё — проклятие, Годжо, мой собственный разум, — и я бросился вперёд, ныряя в узкий проход, пока хаос за спиной хоронил мою ложную смерть. Я выбрался наружу, в холодный воздух, и упал на колени за контейнером, тяжело дыша. Пыль оседала на моих руках, в горле першило, но я был жив — жив, но мёртв для них. Я слышал, как Годжо зовёт меня, его голос пробивался сквозь шум обломков, но он не найдёт меня — не под этим месивом, не теперь. Он подумает, что я погиб, что проклятие или рухнувшая крыша забрали меня, и расскажет ей. Она поплачет, она будет жить, и она отпустит меня — так я думал, так я хотел. Мои руки дрожали, и я сжал их в кулаки, чувствуя, как тьма во мне смешивается с болью — острой, жгучей, что я не мог заглушить. Я любил её — Киеми, её свет, её тепло, её всё, — и эта любовь кричала во мне, умоляла вернуться, упасть перед ней, сказать, что я ошибся. Но я видел её слёзы, её страх, её боль, когда я уходил, и знал, что не могу быть с ней — не так, не с этой ненавистью, что жила во мне. Этот мир чуть не забрал её, и я не мог простить, не мог забыть, и эта тьма была сильнее меня, сильнее нас. Я встал, отряхивая пыль, и пошёл прочь — от склада, от академии, от неё. Мои шаги были тяжёлыми, но я не оглядывался. Я подстроил это — свою смерть, свою свободу, — чтобы она могла жить без меня, без этой тени, что я нёс. Я чувствовал, как её лицо — её улыбка, её глаза — горит в моей памяти, и это резало меня, но я шёл дальше, в эту тьму, что стала моим домом. Я не умер, но я ушёл, и теперь я был никем — не её Гетто, не собой, а только оболочкой, что несла эту ненависть туда, куда она вела.