Между светом и тьмой

Я стоял посреди склада, чувствуя, как воздух дрожит от моей техники — проклятие уже было почти разорвано, щупальца корчились, и я знал, что это конец. Гетто был где-то рядом — я видел его тень у стены, его клинок, что мелькнул в пыли, — и я крикнул ему, чтобы он двигался быстрее, чтобы не лез под удар. Но потом я услышал треск — резкий, громкий, как кости, что ломаются, — и повернулся, только чтобы увидеть, как потолок рушится. — Гетто! — рявкнул я, и мой голос сорвался, когда бетон и металл начали падать, заглушая всё. Я бросился вперёд, моя техника вспыхнула, отбрасывая обломки, но пыль поднялась, как стена, и я потерял его из виду. Камни гремели, стены дрожали, и я стоял, щурясь сквозь эту мглу, пытаясь найти его — его фигуру, его энергию, что угодно. Но ничего не было — только хаос, что похоронил всё под собой. Когда пыль начала оседать, я шагнул к куче обломков, сердце колотилось в груди, и я чувствовал, как что-то холодное сжимает меня — не страх, а хуже. Я звал его, кричал его имя, но тишина была ответом — мёртвая, тяжёлая, как этот бетон. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и смотрел на этот хаос, понимая, что он там — под этим, раздавленный, ушедший. Он не ответил, не выбрался, и я знал — он погиб. Паника ударила меня, как волна — резкая, удушающая, и я пошатнулся, хватая ртом воздух. Я мог остановить что угодно, но не это — не его, не сейчас. Мои руки дрожали, и я не знал, что делать — не знал, как это случилось, как я пропустил, как он оказался там, под обломками. Я кричал на него час назад, говорил, что он не должен уходить от неё, и теперь он ушёл — не просто от неё, а навсегда. Моя голова гудела, мысли путались, и я чувствовал, как эта паника смешивается с гневом — на него, на себя, на этот чёртов мир. А потом я подумал о ней — о Киеми. Как я скажу ей? Как я посмотрю ей в глаза и скажу, что он мёртв, что я не остановил его, что я был рядом и не спас его? Она только что плакала под деревом, тянулась к нему, любила его, а теперь… я сжал челюсть, чувствуя, как горло сжимается, и ударил кулаком по стене — бетон треснул, но это не помогло. Я не знал, что говорить, не знал, как это сделать, как дать ей эту боль, когда она и так была сломана. Я стоял там, среди обломков, глядя на эту могилу, что я принял за его, и чувствовал, как что-то во мне ломается. Он ушёл — этот упрямый, потерянный идиот, что был моим другом, что любил её больше жизни, — и я не знал, как жить с этим, как нести это ей. Мои очки запотели, и я снял их, вытирая глаза, что жгло — не от пыли, а от чего-то, что я не хотел называть. Я должен был идти к ней, должен был сказать, но я не мог двинуться — не сейчас, не пока эта паника держала меня, шепча, что я потерял его, и теперь потеряю её.

***

Я не знал, сколько там простоял — час, два, может больше. Время потеряло смысл, пока я разгребал обломки, срывая куски бетона голыми руками, зовя его — Гетто, этого упрямого идиота, что не мог просто уйти так. Мои пальцы кровоточили, пыль забивала горло, но я не останавливался, цепляясь за дурацкую надежду, что он жив, что я найду его — раненого, но живого. Я был сильнейшим, чёрт возьми, я должен был вытащить его, должен был что-то сделать. Но под этим месивом было пусто — только тишина, что давила на меня, как могила.

***

Я упал на колени, глядя на свои руки — грязные, в крови, — и чувствовал, как паника сжимает грудь, как она смешивается с отчаянием, что я не хотел принимать. Он ушёл — погиб, как я думал, и я не остановил его. Я кричал на него, пытался достучаться, а теперь он был под этими обломками, и я не знал, как это случилось, как я пропустил. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и встал, шатаясь, потому что не мог больше там оставаться — не с этой пустотой, что смотрела на меня из-под пыли. Дорога обратно в академию была как сон — ноги шли сами, а я не чувствовал их, не чувствовал ничего, кроме этой тяжести, что раздавала меня изнутри. Я был потерян, разбит, и эта паника — резкая, удушающая — не отпускала. Я не знал, как быть, как жить с этим, как смотреть ей в глаза и говорить, что он мёртв. Мои очки висели на шее, волосы липли к лицу, и я шёл, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к тому, чего я боялся больше всего. Когда я дошёл до её комнаты, дверь была приоткрыта. Я толкнул её, и увидел Киеми — она спала на кровати, свернувшись под одеялом, её лицо было бледным, но спокойным, как будто этот сон унёс её от боли. Рядом сидела Утахиме, её руки лежали на коленях, и она подняла взгляд на меня. Я видел, как её глаза расширились, как она замерла, глядя на меня — грязного, с кровью на руках, с этим пустым лицом, — и она поняла. Не всё, но достаточно. — Не буди её, — прошептала она, вставая, и её голос был тихим, но твёрдым. Она кивнула на коридор, и я вышел за ней, закрыв дверь, чтобы не тревожить Киеми — не сейчас, не пока я сам не знал, как держать себя в руках. Мы стояли в коридоре, и я прислонился к стене, чувствуя, как ноги дрожат. Утахиме смотрела на меня, её лицо было серьёзным, и она спросила — тихо, но прямо: — Что случилось, Годжо? Я сжал челюсть, глядя в пол, и слова вырвались — хриплые, тяжёлые, как камни. — Он погиб. На задании. Здание обрушилось, и он… он был там. Я пытался найти его, но… ничего. Он ушёл. Она замерла, её рука дрогнула, и я видел, как её глаза блестят — не от слёз, но от шока. — Ты уверен? — спросила она, и её голос был слабым, как будто она не хотела верить. — Я видел, как всё рухнуло, — сказал я, и мой голос сорвался. — Я звал его, искал, но он не ответил. Он… он мёртв, Утахиме. Я не успел. Она шагнула ко мне, её рука легла на моё плечо, и я чувствовал, как её пальцы сжимаются, но я не мог посмотреть на неё. Паника всё ещё держала меня, и я думал о Киеми — о том, как она проснётся, как я скажу ей, как она сломается, и я не знал, как это остановить. Я сейчас я был никем — только оболочкой, что несла эту боль и не знала, куда её деть.

***

Я стоял в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовал, как слова про Гетто — «Он мёртв» — режут меня изнутри, как нож. Утахиме смотрела на меня, её рука лежала на моём плече, и я хотел сказать что-то ещё, объяснить, но вместо этого моя челюсть дрогнула, и я почувствовал, как глаза жжёт. Я сжал кулаки, пытаясь держать это в себе — эту панику, эту боль, эту чёртову беспомощность, — но она вырвалась, и я не смог остановить её.

***

Слёзы потекли — горячие, быстрые, — и я ударил кулаком по стене, оставив трещину, но это не помогло. Я плакал — я, Годжо Сатору, что никогда не ломался, — и не мог это держать. Мой голос сорвался, хриплый, почти крик: — Я не успел, Утахиме. Он был там, и я… я не вытащил его. Она шагнула ко мне, и я почувствовал, как её руки обнимают меня — крепко, тепло, как будто она пыталась удержать меня от падения. Я уткнулся лбом в её плечо, слёзы текли, и я ненавидел себя за это, но не мог остановиться. Она гладила меня по спине, тихо шепча: — Тише, Годжо. Тише. Ты сделал, что мог. Её голос был мягким, успокаивающим, и я цеплялся за него, пытаясь дышать, пытаясь собрать себя, но шум — мой удар, мой крик — эхом отлетел по коридору. Я услышал скрип двери, шаги, и поднял голову, чувствуя, как всё внутри сжимается. Киеми стояла там — бледная, с растрёпанными волосами, её глаза были мутными от сна, но она смотрела на меня, на мои слёзы, и я видел, как её лицо меняется. — Годжо? — сказала она тихо, её голос был слабым, но полным тревоги. Она шагнула ближе, глядя на меня, на Утахиме, что всё ещё держала меня, и спросила: — Что случилось? Я замер, слёзы всё ещё текли, и я вытер лицо рукавом, но это не помогло — она видела меня, видела эту боль, и я не знал, как начать. Мои губы дрогнули, я открыл рот, но слова застряли — тяжёлые, как камни, что я не мог поднять. Как сказать ей? Как сказать, что он ушёл, что я потерял его, что он погиб под обломками, и я не остановил это? Я смотрел на неё, на её глаза, что искали ответ, и чувствовал, как паника сжимает горло. — Киеми, — начал я, и мой голос был хриплым, сломанным. — Я… мы были на задании. Гетто… он… Я замолчал, глядя на неё, и видел, как её лицо бледнеет, как она понимает, что что-то не так, но я не мог выговорить это — не мог сказать «он мёртв», потому что это сделает всё реальным. Я сжал челюсть, пытаясь подобрать слова, что не разорвут её, но они не приходили. Утахиме сжала моё плечо, её взгляд был полон боли, и я знал, что она ждёт, чтобы я сказал, но я не мог — не сейчас, не так. — Он… там было обрушение, — выдавил я наконец, и мои руки дрожали. — Я не успел. Её глаза расширились, и я видел, как она шатается, как будто слова ударили её, и я ненавидел себя за это — за то, что не знал, как смягчить, как защитить её от этой правды, что я сам не мог принять.