Между светом и тьмой

Я спала — глубоко, в этой мягкой тьме, что дало мне успокоительное, — и мир был тихим, далёким, как будто ничего не могло меня достать. Но потом я услышала шум — резкий удар, голос, что сорвался на крик, — и он пробился сквозь сон, как трещина в стекле. Мои глаза дрогнули, открылись, и я лежала, чувствуя, как сердце колотится, как эта тишина рушится. Я села, одеяло сползло.

***

Я спала — глубоко, в этой мягкой тьме, что дало мне успокоительное, — и мир был тихим, далёким, как будто ничего не могло меня достать. Но потом я услышала шум — резкий удар, голос, что сорвался на крик, — и он пробился сквозь сон, как трещина в стекле. Мои глаза дрогнули, открылись, и я лежала, чувствуя, как сердце колотится, как эта тишина рушится. Я села, одеяло сползло, и посмотрела на Утахиме — она была рядом, но её лицо было напряжённым, и она встала, шепнув что-то, чего я не разобрала. Я услышала шаги, голоса за дверью, и что-то холодное сжало меня — не просто сон, а предчувствие, что я не хотела назвать. Я встала, ноги дрожали, но я пошла к двери, толкнула её, и вышла в коридор. Там был Годжо — высокий, грязный, с кровью на руках, — и он плакал. Его лицо было мокрым, глаза красными, и он стоял, прислонившись к стене, а Утахиме обнимала его, её руки сжимали его плечи. Я замерла, глядя на него — на Годжо, что никогда не ломался, — и чувствовала, как холод растёт во мне, как он сжимает горло. — Годжо? — сказала я тихо, и мой голос был слабым, хриплым от сна, но он повернулся ко мне, и я увидела его глаза — не яркие, не насмешливые, а полные боли, что я не понимала. Я шагнула ближе, чувствуя, как ноги подкашиваются, и спросила: — Что случилось? Он смотрел на меня, и я видела, как его губы дрожат, как он вытирает лицо рукавом, но слёзы всё ещё текли. Утахиме сжала его плечо, её взгляд метнулся ко мне, и я знала — что-то не так, что-то страшное. Он открыл рот, но замолчал, и я чувствовала, как моё сердце бьётся быстрее, как страх растёт, потому что он не говорил, а я должна была знать. — Киеми, — начал он, и его голос был сломанным, как будто каждое слово резало его. — Я… мы были на задании. Гетто… он… Он замолчал снова, и я видела, как он сжимает челюсть, как его руки дрожат, и этот страх во мне стал острым, как нож. Гетто. Его имя ударило меня, и я вспомнила — его уход, его пустые глаза, его слова, что он не может остаться. Я шагнула к Годжо, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и ждала, но он не мог сказать, не мог закончить. — Он… там было обрушение, — выдавил он наконец, и его голос был хриплым, слабым. — Я не успел. Мои глаза расширились, и я почувствовала, как воздух пропадает, как что-то внутри меня ломается. Обрушение. Не успел. Я смотрела на него, на его слёзы, на его кровь, и понимала, что он хочет сказать, но не может — не хочет, чтобы это стало правдой. Мои руки задрожали, я шагнула назад, и стена поймала меня, потому что ноги не держали. Гетто… он… нет, этого не могло быть, он не мог уйти так, не после всего. — Что… что ты говоришь? — прошептала я, и мой голос был слабым, полным слёз, что уже жгли глаза. Я смотрела на Годжо, ища в нём ответ, но видела только его боль, его панику, и знала, что он скажет, даже если не хотел. Я стояла, прижавшись к стене, и смотрела на Годжо — на его слёзы, на его дрожащие руки, на эту боль в его глазах, что он не мог спрятать. Его слова — «Обрушение. Я не успел» — повисли в воздухе, тяжёлые, как камни, и я чувствовала, как они давят на меня, как они рвут что-то внутри. Мой разум цеплялся за них, пытался отвергнуть, найти другой смысл, но его лицо, его голос, его сломанный вид говорили всё, что я боялась понять. — Нет, — прошептала я, и мой голос был слабым, дрожащим, как будто я могла остановить это, если не дам словам стать правдой. Я шагнула к нему, мои руки сжались в кулаки, и слёзы — горячие, быстрые — потекли по щекам. — Нет, Годжо, скажи, что это не так. Скажи, что он жив. Пожалуйста. Он смотрел на меня, и я видела, как его губы дрогнули, как он хочет сказать что-то, но не может. Его глаза — эти проклятые глаза, что всегда видели всё, — были пустыми, полными вины, и он покачал головой, слабо, почти незаметно. — Я… я искал его, Киеми, — сказал он, и его голос сорвался. — Здание рухнуло, и он был там. Я не нашёл его. Он… он ушёл. Эти слова ударили меня, как удар, и я пошатнулась, чувствуя, как мир рушится подо мной. Гетто. Мой Гетто — тот, что держал меня, что любил меня, что ушёл от меня с этими пустыми глазами, — мёртв. Я вспомнила его последние слова, его холодный голос, его руку, что выскользнула из моей, и теперь это было всё — он ушёл, и я не остановила его, не вернула его. Мои колени подкосились, и я упала, хватаясь за стену, но она не держала — ничего не держало. — Нет! — крикнула я, и мой голос был громким, сломанным, полным боли, что разрывала меня. — Он не мог! Он не мог уйти так! Я говорила ему, я просила его остаться, он… он не мог! Слёзы текли, я задыхалась, и чувствовала, как Утахиме бросилась ко мне, её руки поймали меня, не дав упасть совсем. Она обняла меня, крепко, но я вырывалась, мои кулаки били по полу, потому что это не могло быть правдой — не после всего, не после того, как я боролась за него, за нас. Я видела его — его лицо, его улыбку, его тепло, — и теперь его не было, и я не знала, как жить с этим. — Почему? — выдохнула я, глядя на Годжо, и мой голос был полным слёз, полным ярости. — Почему ты не спас его? Ты был там! Ты должен был… ты должен был вытащить его! Он вздрогнул, как будто я ударила его, и я видела, как его лицо искажается — не гневом, а виной, что была глубже, чем я могла понять. Он шагнул ко мне, но остановился, его руки висели вдоль тела, и он прошептал: — Я пытался. Я клянусь, Киеми, я пытался. Но я не успел. Я закрыла глаза, чувствуя, как Утахиме держит меня, как её руки дрожат, и крик застрял в горле, превратившись в тихий, сломанный стон. Гетто ушёл — не просто от меня, а навсегда, — и я не знала, как дышать, как быть, как жить без него. Моя любовь, моя надежда, всё, что я держала, рухнуло, как то здание, и я осталась одна, в этой пустоте, что была хуже любой смерти. Я сидела на полу в коридоре, прижавшись к Утахиме, и чувствовала, как её руки держат меня, но это не помогало — ничто не могло удержать меня от этой пустоты, что разрасталась внутри. Мои слёзы текли, горячие и бесконечные, и я задыхалась, хватая ртом воздух, но он не доходил до лёгких — как будто я тонула, как будто этот мир, что забрал Гетто, теперь забирал и меня. Его имя звенело в голове, его лицо — бледное, с этими тёмными кругами под глазами — стояло передо мной, и я не могла прогнать его, не могла отпустить.

***

Годжо стоял рядом, его голос — слабый, хриплый — всё ещё звучал в ушах: «Я не успел». Я кричала на него, била по полу, винила его, но теперь я молчала, потому что знала — это не его вина, не совсем. Это была моя вина — я не достучалась до него, не остановила его, когда он уходил от меня с этими пустыми глазами. Я говорила ему, что люблю его, просила остаться, но он ушёл — сначала от меня, а теперь… теперь навсегда, под обломками, что Годжо не смог разобрать. Утахиме гладила меня по спине, её дыхание было тёплым у моего уха, и она шептала что-то — мягкое, успокаивающее, — но я не слышала слов. Мой разум был где-то там, на той улице, где я упала, где он держал меня, где всё началось. Я видела его руки, его слёзы, его любовь, что я чувствовала даже тогда, и теперь это было всё — воспоминания, что резали меня, как стекло. Он ушёл, и я не знала, как жить с этим, как дышать без него, как встать с этого пола и идти дальше. Мои пальцы вцепились в её рукав, и я чувствовала, как слёзы текут тише, но не потому, что боль уходила — она просто становилась глубже, тяжелее, как камень, что я не могла поднять. Я открыла глаза, глядя на Годжо — он стоял, опустив голову, его очки висели на шее, и я видела, как его плечи дрожат. Он плакал — тихо, не так, как раньше, — и я знала, что он винит себя, как я виню себя, но это не меняло ничего. Гетто не было, и мы оба были сломаны, каждый по-своему. — Я должна была… — прошептала я, и мой голос был слабым, почти потерянным. — Я должна была остановить его. Когда он ушёл от меня… я должна была держать его сильнее. Утахиме сжала меня крепче, её голос пробился сквозь туман: — Это не твоя вина, Киеми. Ты сделала всё, что могла. Но я покачала головой, чувствуя, как слёзы капают на пол. — Это не всё. Я могла… я могла сказать больше, сделать больше. Он любил меня, я знаю, но я не спасла его. Моя грудь болела, как будто швы на животе разошлись снова, но это была другая боль — та, что не заживёт, не зарастёт, как мои раны. Я закрыла глаза, чувствуя, как её тепло обнимает меня, как Годжо стоит рядом, молчаливый и разбитый, и знала, что не могу встать — не сейчас, может, никогда. Гетто ушёл, и я осталась — живая, но не целая, с этой пустотой, что была теперь моим домом.