Между светом и тьмой

Ночь была бесконечной — я лежала на кровати, свернувшись под одеялом, и плакала, пока слёзы не высохли, а потом снова, пока горло не заболело. Утахиме была рядом, её рука лежала на моей, и она молчала, просто была со мной, пока я ломалась внутри. Годжо ушёл поздно ночью — я видела, как он встал, его лицо было белым, глаза пустыми, и он пробормотал что-то про то, что вернётся позже. Я не винила его — он не знал, как быть рядом, как смотреть на меня, и я понимала, потому что сама не знала, как быть собой. Гетто… его не было, и я всё ещё не могла поверить, всё ещё ждала, что он войдёт в дверь, но этого не случалось, и эта правда резала меня, как нож.

***

Утро пришло серое, холодное, и я открыла глаза, чувствуя, как веки тяжёлые, а грудь болит. Утахиме сидела рядом, её лицо было усталым, но мягким, и она поставила передо мной миску с рисом и чашку чая. — Ешь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Тебе нужно. Я посмотрела на еду, и желудок сжался, но я взяла ложку — не потому, что хотела, а потому, что она была здесь, и я не могла её оттолкнуть. Каждый кусок был как песок, но я проглотила, чувствуя, как слёзы жгут глаза снова. Я не могла поверить, не могла принять, и внутри всё рушилось — моя любовь, моя надежда, всё, что было им. — Утахиме, — сказала я хрипло, ставя миску. — Пойдём туда. На то место, где… где это случилось. Она замерла, глядя на меня, и я видела, как её губы сжались, но она кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо. — Но я пойду с тобой. Я кивнула в ответ, чувствуя, как эта потребность — увидеть, понять — тянет меня туда, даже если это разорвёт меня ещё больше. Мы вышли из академии, и холодный ветер ударил в лицо, но я не замечала его — всё было как в тумане, сером и далёком. Утахиме вела машину молча, её руки сжимали руль, и я смотрела в окно, чувствуя, как каждый километр приближает меня к этому месту — к складу, где Годжо сказал, он ушёл. Когда мы приехали, я вышла, и мои ноги дрожали, но я пошла вперёд. Обломки лежали повсюду — бетон, металл, пыль, что скрипела под ботинками. Я подошла к куче, где, по словам Годжо, он был, и опустилась на колени, начиная разгребать — медленно, отчаянно, ища хоть что-то, что даст мне его, хоть кусочек его. Утахиме позвала меня, её голос был тревожным, но я не ответила — я должна была найти что-то, что скажет мне, что он был здесь, что это не сон. Мои пальцы цеплялись за камни, пыль забивалась под ногти, но я ничего не находила — ни его формы, ни его клинка, ни следа его техники. Только холодный бетон, только пустота, что смотрела на меня, как его могила. Я остановилась, тяжело дыша, и мои руки упали на колени, сжимая пыль. Слёзы текли снова, тихо, и я чувствовала, как эта правда — его смерть — становится твёрже, реальнее. — Он ушёл, — прошептала я, и мой голос был слабым, сломанным. Утахиме опустилась рядом, её рука легла на мою спину, но я не двигалась. — Здесь ничего нет. Он… он правда умер. Она сжала моё плечо, её голос был мягким: — Киеми… Но я покачала головой, глядя на обломки, и чувствовала, как что-то внутри меня гаснет — не искра, а свет, что он оставил во мне. Он ушёл, и я не могла найти его, даже здесь, даже в этом месиве, что забрало его. Я встала, шатаясь, и пыль осыпалась с моих рук, как его память, что я не могла удержать. Я верила Годжо, верила этой боли, и теперь я знала — он мёртв, а я жива, но не целая.

***

Я стояла на коленях среди обломков, мои руки дрожали, сжимая пыль, что осыпалась между пальцев. Я искала его — хоть что-то, что скажет мне, что он был здесь, что он боролся, что он оставил мне часть себя. Но ничего не было — ни ткани, ни клинка, ни следа его техники, только холодный бетон и эта пустота, что смотрела на меня, как его могила. Утахиме стояла рядом, её рука лежала на моей спине, но я не чувствовала её тепла — я не чувствовала ничего, кроме этой боли, что резала меня изнутри. — Он ушёл, — прошептала я, и мой голос был слабым, сломанным, как стекло, что треснуло под ударом. Я сжала кулаки, и пыль скрипнула в ладонях, а потом слёзы — горячие, быстрые — потекли по щекам, и я не могла их остановить. Они капали на обломки, оставляя тёмные пятна, и я задыхалась, чувствуя, как грудь сжимается, как этот мир, что забрал его, теперь душит меня. — Киеми… — начала Утахиме, её голос был мягким, но я покачала головой, и слёзы текли сильнее, превращаясь в тихий, сломанный плач. Я упала вперёд, мои ладони ударились о бетон, и я плакала — громко, отчаянно, как будто могла выкричать эту боль, эту пустоту, что осталась вместо него. Его лицо — его глаза, его улыбка, его тепло — вспыхнуло передо мной, и я знала, что больше не увижу его, не коснусь его, не услышу его голоса. — Почему? — вырвалось у меня, и мой голос был хриплым, полным слёз. — Почему он ушёл? Я могла… я должна была… я не остановила его… Мои пальцы впились в пыль, и я чувствовала, как слёзы текут по подбородку, как они смешиваются с грязью на моих руках. Утахиме опустилась рядом, её руки обняли меня, но я не могла перестать — я плакала, потому что он был всем, а теперь его не было, и я не знала, как жить с этим. Его "смерть" была здесь, в этих обломках, и я не могла найти ничего, что бы сказало мне, что это ложь — только правда, что резала меня, как нож. Я подняла голову, глядя на серое небо, и слёзы всё ещё текли, но теперь тише, медленнее. Я чувствовала, как что-то внутри меня ломается — не просто сердце, а вера, что этот мир может быть добрым, что он стоит того, чтобы за него бороться. Гетто ушёл, и я не могла остаться здесь — в этой академии, в этой жизни, что дала мне его, а потом отняла. Мои руки сжались в кулаки, и я знала, что уйду — не сегодня, но скоро, потому что без него я была только тенью, что не могла найти свет. Утахиме держала меня, её голос шептал что-то, но я не слушала — я плакала, и этот плач был моим прощанием, моим концом, что станет началом чего-то другого.