Между светом и тьмой

Я сидел в своей комнате, глядя в пустую стену, и тишина давила на меня — тяжёлая, холодная, как обломки, что забрали его. Гетто ушёл, и я всё ещё видел это — бетон, что рушился, пыль, что поднялась, и мои руки, что не успели. Он был моим другом, моим упрямым, сломленным другом, и я потерял его — не вытащил, не остановил, не спас. Но хуже всего была она — Киеми, её слёзы, её крик, что я слышал прошлой ночью, когда сбежал от неё, пробормотав что-то про то, что вернусь. Я не мог смотреть на неё тогда, не мог вынести её боль, но теперь я хотел её — хотел её рядом, хотел её тепла, её силы, что всегда держала меня, даже когда я был сильнейшим. Мои руки лежали на коленях, грязные, в пыли от того задания, и я сжал их, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я горевал — по Гетто, по тому, кем он был, по тому, что я не сделал, — и эта вина резала меня, как нож. Но Киеми… она была в моей голове, в моём сердце, и я любил её — не так, как он, но глубоко, как семью, как свет, что я не хотел потерять. Я хотел пойти к ней, обнять её, сказать, что мы пройдём через это вместе, что я буду её опорой, но как? Я сам тонул, и мне нужна была она — её голос, её взгляд, её рука, что могла бы вытащить меня из этой тьмы. Я встал, шатаясь, и подошёл к окну, глядя на серое утро. Она была там, с Утахиме, и я должен был быть рядом — не просто как сильнейший, а как тот, кто любит её, кто не может без неё. Я вспоминал её под деревом, её слёзы, её дрожащие плечи, и знал, что она винит себя, как я виню себя. Она потеряла его, своего Гетто, и я потерял его, своего друга, но я не хотел терять её — не её, мою Киеми, мою мелкую, что всегда была сильнее, чем думала. Я хотел поддержать её, держать её, дать ей всё, что у меня осталось, но мои ноги дрожали, потому что я сам ломался, и мне нужна была её поддержка, чтобы не упасть. Мои очки лежали на столе, запыленные, и я смахнул их, чувствуя, как глаза жгут. Я хотел её — хотел её слёз, её боли, её любви, потому что только с ней я мог дышать. Но я сбежал от неё, оставил её с Утахиме, и теперь эта вина — не только за Гетто, но за неё — душила меня. Я должен был быть там, должен был обнять её, должен был сказать, что люблю её, что она не одна, но я не знал, как, потому что сам был разбит. Я сжал кулаки, глядя в окно, и прошептал в пустоту: — Прости, мелкая. Я вернусь к тебе. Я обещаю. Я шагнул к двери, но остановился, чувствуя, как сердце колотится. Я хотел её поддержки, хотел дать ей свою, но эта тень — его смерть, моя вина — держала меня. Я любил её, и это было единственным, что не гасло во мне, но я не знал, хватит ли этого, чтобы дойти до неё сегодня.