Между светом и тьмой

Мы вернулись в академию молча — я сидела в машине, глядя в окно, и пыль всё ещё липла к моим рукам, как его тень, что я не могла стряхнуть. Утахиме вела, её лицо было напряжённым, но она не говорила — знала, что слова сейчас бесполезны. Я чувствовала себя пустой, разбитой, и каждый шаг к этому месту, где всё началось, был как шаг в пропасть. Гетто ушёл, и я не нашла ничего на том складе — только обломки, что подтверждали его смерть, что резали меня глубже, чем я могла вынести.

***

Когда мы вошли в коридор, я увидела его — Годжо стоял у стены, высокий, с этими дурацкими очками на шее, и смотрел на меня. Его глаза были пустыми, красными, как будто он не спал, и он просто стоял, молча, как статуя. Я остановилась, чувствуя, как слёзы жгут снова, и шагнула к нему, потому что он был здесь — тот, кто был с ним, тот, кто должен был знать, как мне быть. — Я была там, — сказала я хрипло, и мой голос дрожал, но я не могла остановиться. — На том месте, где… где он ушёл. Я искала его, Годжо, но там ничего нет. Только пыль. Я не знаю, как дальше жить, как дышать без него. Что мне делать? Он смотрел на меня, и я ждала — ждала слов, ждала, что он скажет что-то, что вытащит меня из этой тьмы. Но он молчал, его губы сжались, и эта тишина ударила меня, как пощёчина. Мои руки задрожали, и я шагнула ближе, чувствуя, как боль превращается в злость, что кипела внутри. — Почему ты молчишь? — крикнула я, и мой голос сорвался, слёзы текли по щекам. — Мне нужна поддержка, Годжо! Мне нужно, чтобы ты сказал что-то, чтобы ты был здесь, а ты просто стоишь и смотришь! Почему ты молчишь, когда мне так плохо? Он пошатнулся, как будто мои слова резанули его, и я видела, как его глаза блестят, но он всё ещё не говорил. Моя грудь сжалась, и я сжала кулаки, чувствуя, как эта злость растёт — на него, на себя, на этот мир, что забрал Гетто. Я ждала, что он обнимет меня, что скажет, что мы справимся, но он опустил взгляд, и его голос — тихий, слабый — наконец прозвучал: — Извини. И всё. Он развернулся и ушёл, его шаги эхом отлетели по коридору, и я стояла, глядя ему вслед, чувствуя, как слёзы текут быстрее, как эта злость смешивается с пустотой. Он ушёл — опять, как прошлой ночью, оставив меня одну, и я ненавидела его за это, но больше ненавидела себя, потому что не могла достучаться, не могла удержать даже его. Я упала на колени, мои ладони ударились о пол, и плакала — тихо, потому что громче уже не могла, потому что он не слышал, и никто не слышал.