Между светом и тьмой

Я стоял в коридоре академии, прислонившись к стене, и ждал — сам не знал чего, может, её шагов, может, момента, когда смогу вдохнуть без этой тяжести в груди. Дверь хлопнула, и я увидел её — она вошла с Утахиме, её лицо было бледным, глаза красными, а руки в пыли. Она остановилась, глядя на меня, и я замер, чувствуя, как сердце сжимается. Она шагнула ко мне, и её голос — хриплый, сломанный — резанул меня глубже, чем я ожидал. — Я была там, — сказала она, и слёзы блестели в её глазах. — На том месте, где… где он ушёл. Я искала его, Годжо, но там ничего нет. Только пыль. Я не знаю, как дальше жить, как дышать без него. Что мне делать? Её слова ударили меня, и я хотел ответить — хотел обнять её, сказать, что я здесь, что мы пройдём через это, что я не дам ей упасть. Но мой рот открылся, и ничего не вышло — только тишина, что повисла между нами, как стена. Я видел её боль, её слёзы, и любил её так сильно, что это резало меня, но моя собственная печаль — за Гетто, за себя — душила меня, и я не мог выговорить ни слова. Я не хотел скидывать это на неё — не мог, потому что ей и так было плохо, хуже, чем мне. Она шагнула ближе, её руки задрожали, и её голос сорвался на крик:  — Почему ты молчишь? Мне нужна поддержка, Годжо! Мне нужно, чтобы ты сказал что-то, чтобы ты был здесь, а ты просто стоишь и смотришь! Почему ты молчишь, когда мне так плохо? Каждое её слово было как удар для меня. Я чувствовал, как глаза жгут, как эта вина растёт. Она была права — ей нужна была поддержка, моя поддержка, а я стоял, как идиот, и не мог ничего дать. Я хотел крикнуть, что люблю её, что мне больно, что я потерял его так же, как она, но я сжал челюсть, потому что знал — если я открою это, моя печаль выльется на неё, и она утонет ещё глубже. Я отдалялся, понимал это, и ненавидел себя за это, но я не мог иначе — не сейчас, не когда она едва держалась. Мои губы дрогнули, и я выдавил единственное, что смог:  — Извини. Глупое, слабое слово, что упало между нами, как камень. Я увидел, как её глаза расширились, как слёзы текут быстрее, и повернулся, уходя прочь. Мои шаги гремели по коридору, и я чувствовал её взгляд в спину, её злость, её боль, но я не обернулся. Я любил её, хотел её поддержки, хотел дать ей свою, но не мог — не пока эта тень, его смерть, моя вина, держала меня. Я ушёл, потому что был трусом, и это «извини» было всем, что я мог оставить ей сейчас.