Между светом и тьмой

Прошло пару недель, но время не лечило — оно только растягивало эту боль, как швы, что тянули мою душу. Я ходила по академии, как призрак, чувствуя его в каждом углу — Гетто, его шаги, его голос, что я больше не услышу. Годжо отдалился — я видела его мельком, его пустые глаза, его молчание, что резало меня, как нож. Он не приходил, не говорил, и я знала, что он тонет в своей вине, но это не меняло того, что я осталась одна. Утахиме пыталась быть рядом, но её тепло не доходило до меня — я была холодной, пустой, и эта пустота стала моим домом.

***

Я решила уйти. Не сразу, но мысль зрела во мне с того дня на складе, и теперь она стала твёрдой, как камень. Академия была местом, где я любила его, где я потеряла его, и я не могла больше дышать здесь. Я стану наёмником — буду жить сама, за себя, подальше от этих стен, что давили на меня. Это было не бегство, а выживание — я не хотела сломать тех, кто остался, своей тенью, что я несла. В академию поступил Мегуми — мой маленький брат, с его тёмными глазами и серьёзным лицом, что так напоминало мне отца, но было мягче. Я была рада видеть его здесь, и на миг моё сердце согрелось — он был жив, он был со мной, и это было что-то, за что я могла держаться. Но боль была сильнее — она заглушала всё, даже эту радость, и я знала, что не могу остаться ради него. Я любила его, больше, чем могла сказать, но эта любовь не могла удержать меня здесь. Я позвала его на прогулку — мы шли по двору академии, ветер трепал его волосы, и я смотрела на него, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но держала их. Мы остановились у старого дерева — того самого, где я плакала, когда он ушёл, — и я вдохнула, собирая слова, что резали меня. — Мегуми, — начала я тихо, и мой голос был слабым, но твёрдым. — Гетто… он умер. Пару недель назад, на задании. Здание рухнуло, и он… он не выбрался. Его глаза расширились, и я видела, как он сжимает кулаки, но он молчал — как всегда, слишком взрослый для своих лет. Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается, и продолжила: — Я не могу здесь оставаться. Мне надо уйти — на время, чтобы разобраться в себе. Я вернусь, когда смогу. Я лгала — не про уход, а про возвращение. Я не знала, вернусь ли, и не хотела говорить ему правду, что, может, этого не случится никогда. Он смотрел на меня, и я видела в нём эту тихую силу, что я так любила, и ненавидела себя за то, что оставляю его. Я шагнула к нему, положила руку на его плечо, и мой голос дрогнул: — Ты мой брат, и я люблю тебя. Просто… мне нужно уйти, чтобы не навредить никому. Не тебе, не им. Он кивнул, слабо, и я знала, что он не будет спорить — он понимал больше, чем говорил. Я сжала его плечо, чувствуя, как слёзы текут, но отвернулась, чтобы он не видел. Я любила его, но эта боль была сильнее, и я должна была уйти — не только ради себя, но чтобы он не стал тенью, что я несла. Я шагнула прочь, зная, что это прощание, и что академия останется позади, как и всё, что я знала. Я оставила Мегуми у дерева, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину, но не обернулась — не могла, потому что слёзы текли, и я не хотела, чтобы он видел. Мой брат, мой маленький Мегуми, был последним, что держало меня здесь, но даже эта любовь не могла остановить меня. Я должна была уйти — из академии, из этого мира, что забрал Гетто и оставил меня пустой. Решение было твёрдым, как камень, и теперь мне нужно было сказать им — Годжо и Утахиме, тем, кто видел меня сломленной, но не смог удержать.

***

Я нашла их в учительской комнате — Утахиме сидела за столом, листая бумаги, а Годжо стоял у окна, глядя куда-то вдаль, как будто не был здесь. Они оба повернулись, когда я вошла, и я видела, как их лица меняются — тревога в глазах Утахиме, пустота в глазах Годжо. Я остановилась у двери, сжимая кулаки, и вдохнула, чувствуя, как горло сжимается, но слова должны были выйти. — Я ухожу, — сказала я тихо, и мой голос был слабым, но ясным. — Из академии. Я не могу больше здесь оставаться. Утахиме встала, её стул скрипнул, и она шагнула ко мне, её лицо было полным шока. — Киеми, подожди, — начала она, и её голос дрожал. — Ты не должна решать так быстро. Мы можем помочь тебе, дать тебе время… — Нет, — перебила я, и слёзы жгли глаза, но я держала их. — Время ничего не изменит, Утахиме. Гетто ушёл, и я не могу быть здесь, где всё напоминает его. Я не могу дышать в этих стенах. Я ухожу, и это моё решение. Она замерла, её руки опустились, и я видела, как она борется — хочет возразить, но не знает как. Я повернулась к Годжо, и он смотрел на меня — молча, как тогда в коридоре, и эта тишина резала меня снова. Его глаза были красными, усталыми, но он не двигался, и я чувствовала, как злость смешивается с болью. — Ты ничего не скажешь? — спросила я, и мой голос сорвался. — Ты отдалился, Годжо, оставил меня одну, а теперь я ухожу, и ты опять молчишь? Я думала, ты… ты хоть попытаешься. Он сжал челюсть, и я видела, как его руки дрожат, но он шагнул ко мне, и его голос — хриплый, слабый — наконец прозвучал: — Я не хотел, чтобы ты сломалась ещё больше, мелкая. Я… прости. Его слова ударили меня, и я покачала головой, слёзы текли по щекам. — Мне не нужно твоё «прости», — сказала я резко. — Мне нужна была поддержка, а ты ушёл в себя. Но теперь это не важно. Я буду жить сама, подальше отсюда. Я не могу остаться. Утахиме протянула руку, коснулась моего плеча, и её голос был мягким, умоляющим: — Киеми, ты часть нас. Не уходи так. Мы любим тебя. Я сжала её руку, чувствуя её тепло, и посмотрела на неё, потом на Годжо. — Я знаю, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — И я люблю вас. Но я не могу быть здесь. Не сейчас. Может, когда-нибудь… но не сейчас. Я отвернулась, вытирая слёзы, и шагнула к двери. Их взгляды жгли мне спину, но я не остановилась — не могла. Гетто ушёл, и я уходила следом — не к нему, а от всего, что было нами. Я любила их, Мегуми, эту академию, но эта любовь была теперь тенью, и я должна была оставить её позади, чтобы выжить.

***

Я вышла из учительской, чувствуя, как дверь хлопнула за спиной, и коридор встретил меня холодом — пустым, гулким, как моё сердце. Слёзы текли по щекам, но я вытирала их рукавом, шагая вперёд, потому что должна была идти — прочь от них, от этого места, от всего, что держало меня здесь. Утахиме осталась там, её слова о любви звенели в ушах, и Годжо — его молчание, его «прости» — резали меня, как нож. Я любила их, но эта любовь не могла остановить меня — не теперь, когда Гетто ушёл, и я была только тенью, что не находила света.

***

Мои шаги эхом отлетали от стен, и я почти дошла до выхода, когда услышала его — быстрые, тяжёлые шаги позади. Я обернулась, и там был Годжо — высокий, с растрёпанными волосами, без очков, и его глаза, красные и усталые, смотрели на меня. Он шёл ко мне, и я замерла, чувствуя, как злость и боль вспыхивают снова. Он остановился в паре шагов, его руки сжались в кулаки, и я видела, как он борется — хочет что-то сказать, но не знает как. — Киеми, — начал он, и его голос был хриплым, слабым, как будто каждое слово резало его. — Подожди. Я… я не хочу, чтобы ты уходила так. Я сжала челюсть, слёзы жгли глаза, и шагнула назад, качая головой. — Что ты хочешь сказать, Годжо? — спросила я резко, и мой голос дрожал. — Ты молчал, когда я кричала, молчал, когда мне нужна была поддержка. А теперь, когда я ухожу, ты идёшь за мной? Почему сейчас? Я видела, как его лицо искажается — не гневом, а чем-то глубоким, что он прятал. Он шагнул ближе, и его руки поднялись, как будто он хотел коснуться меня, но остановились. — Я не знал, как, — сказал он тихо, и его голос сорвался. — Я хотел быть рядом, мелкая, хотел держать тебя, но я сам ломаюсь. Гетто… он был моим другом, и я не спас его. Я не хотел скинуть это на тебя, но я… я люблю тебя, и не хочу терять тебя тоже. Его слова ударили меня, и я почувствовала, как слёзы текут быстрее, как эта боль смешивается с чем-то тёплым, что я не хотела принимать. Я когда-то любила его — как друга, как парня, как семью, — но это не меняло ничего. Я покачала головой, вытирая лицо, и мой голос был слабым, но твёрдым: — Ты уже потерял меня, Годжо. Не тогда, когда он ушёл, а когда оставил меня одну. Я не могу остаться — не здесь, не с этим. Я ухожу, и ты не остановишь меня. Он замер, его руки опустились, и я видела, как его глаза блестят — не от слёз, а от чего-то, что он не мог выпустить. — Прости, — прошептал он снова, и это слово упало между нами, как камень. Я отвернулась, чувствуя, как грудь сжимается, и пошла к выходу. Его шаги не последовали за мной, и я знала, что он стоит там, смотрит, но не идёт. Я любила его, но эта любовь к Гетто была теперь частью боли, что тянула меня прочь. Дверь академии открылась передо мной, и я шагнула в холодный воздух, оставляя его позади — его, Утахиме, Мегуми, всё, что было моим домом. Я уходила, и это было концом, что я выбрала сама.