Между светом и тьмой

Я стояла в учительской, глядя на дверь, что хлопнула за Киеми, и чувствовала, как тишина давит на меня — тяжёлая, горькая, как её слёзы, что я не могла остановить. Она ушла — моя Киеми, моя подруга, что стала как сестра, и её слова резали меня глубже, чем я могла вынести. Она сказала, что уходит, что не может остаться, и я видела эту боль в её глазах — боль, что забрала Гетто и оставила её пустой. Я хотела удержать её, обнять, сказать, что мы справимся, но она отвернулась, и я знала, что потеряла её — не навсегда, может, но сейчас.

***

Годжо стоял у окна, его плечи дрожали, и я видела, как он сжимает кулаки, как будто мог удержать что-то, что уже ускользнуло. Он бросился за ней — я услышала его шаги, быстрые, отчаянные, и пошла следом, потому что не могла остаться. Я вышла в коридор и увидела их — Киеми у выхода, её спина напряжена, слёзы блестят на щеках, и Годжо перед ней, высокий, сломленный, пытающийся что-то сказать. Его голос — хриплый, слабый — доносился до меня, и я остановилась, чувствуя, как сердце сжимается. — Я не хочу, чтобы ты уходила так, — говорил он, и я видела, как он смотрит на неё — не просто как на подругу, а как на кого-то, кого он любит, глубоко, сильнее, чем показывал. Я знала это давно — видела это в его глазах, когда она была с Гетто, в его боли, когда он потерял её, в его молчании, что кричало громче слов. Он любил её — не так, как Гетто, не той страстью, что сжигала, но любовью, что была тихой, как семья, как свет, что он боялся потерять. Я не злилась — ни на него, ни на неё. Как я могла? Я любила его, да, и это было моей маленькой тайной, что я прятала за резкими словами и насмешками. Но его сердце никогда не принадлежало мне — оно было её, всегда было, даже если он сам этого не понимал. Я видела это в его реакции, когда она была с Гетто — в его взгляде, в его молчаливой поддержке, в том, как он ломался теперь, когда она уходила. И она… она любила его тоже, той любовью, что он не смог ей вернуть в эти тёмные дни. Я шагнула ближе, но не вмешивалась — не могла. Они стояли друг против друга, и её голос — резкий, полный слёз — резал воздух: — Ты уже потерял меня, Годжо. Я ухожу, и ты не остановишь меня. Он сказал что-то — «прости», как всегда, — и я видела, как он опускает руки, как его лицо искажается. Она отвернулась, шагнула к двери, и он не пошёл за ней дальше. Я хотела крикнуть, остановить её, но мои ноги замерли. Я понимала их — обоих, их боль, их любовь, что связывала их сильнее, чем я могла мечтать. Я не злилась, не ревновала — я просто хотела поддержать их, быть рядом, даже если они не видели меня сейчас. Киеми ушла, дверь закрылась за ней, и Годжо стоял, глядя в пустоту, его плечи опустились. Я подошла к нему, тихо, и положила руку на его спину. — Она ушла, — сказала я мягко, и мой голос был слабым, но твёрдым. — Но мы не можем её бросить, Годжо. Не совсем. Он не ответил, только кивнул, слабо, и я знала, что он чувствует то же, что и я — любовь к ней, что не гасла, даже в этой тьме. Я останусь здесь, буду ждать её, и он тоже — мы оба будем, потому что она была нашей, даже если ушла.