Между светом и тьмой

Я стоял у окна в учительской, глядя в пустоту, когда она вошла — Киеми, моя мелкая, моя тень, что я не мог удержать. Её голос — слабый, но твёрдый — ударил меня, как молния, когда она сказала, что уходит. Я повернулся, и её глаза — красные, полные слёз — резали меня глубже, чем я мог вынести. Она говорила, что не может остаться, что Гетто ушёл, и я видел эту боль, что я не остановил, эту тьму, что я не разогнал. Я хотел крикнуть, удержать её, но слова застряли, как всегда, и я ненавидел себя за это.

***

Утахиме пыталась её остановить, её голос дрожал, но Киеми была непреклонна, и я чувствовал, как она ускользает — от неё, от меня, от всего, что было нами. Она посмотрела на меня, и её злость, её слёзы были как нож в моей груди. — Ты ничего не скажешь? — крикнула она, и я видел, как она ждёт, как хочет, чтобы я был тем, кем не смог стать. Я открыл рот, но тишина снова победила, и она ушла, хлопнув дверью, оставив меня с этой виной, что жгла меня. Я не мог отпустить её так — не мою Киеми, не ту, кого я любил, глубоко, сильнее, чем показывал. Я бросился за ней, мои шаги гремели по коридору, и увидел её у выхода — её спина, её слёзы, её решимость. Я остановился, чувствуя, как сердце колотится, и выдавил: — Киеми, подожди. Я… я не хочу, чтобы ты уходила так. Она обернулась, и её взгляд — полный боли, злости, любви — ударил меня. — Что ты хочешь сказать, Годжо? — спросила она резко, и слёзы текли по её щекам. — Ты молчал, когда я кричала, молчал, когда мне нужна была поддержка. А теперь, когда я ухожу, ты идёшь за мной? Почему сейчас? Её слова резали меня, и я шагнул ближе, чувствуя, как руки дрожат. — Я не знал, как, — сказал я, и мой голос сорвался. — Я хотел быть рядом, мелкая, хотел держать тебя, но я сам ломаюсь. Гетто… он был моим другом, и я не спас его. Я не хотел скинуть это на тебя, но я… я люблю тебя, и не хочу терять тебя тоже. Она покачала головой, слёзы текли быстрее, и её голос был слабым, но твёрдым: — Ты уже потерял меня, Годжо. Не тогда, когда он ушёл, а когда оставил меня одну. Я не могу остаться — не здесь, не с этим. Я ухожу, и ты не остановишь меня. Я замер, чувствуя, как её слова разрывают меня. Я любил её — не так, как он, не той страстью, что сжигала её с Гетто, но любовью, что была моей опорой, моим светом, что я не смог защитить. Мои руки опустились, и я прошептал: — Прости, — зная, что это слово — пустое, слабое, но единственное, что у меня осталось. Она отвернулась, шагнула к двери, и я стоял, глядя, как она уходит. Я хотел побежать за ней, схватить её, но ноги не двигались — эта вина, эта тьма держала меня. Дверь закрылась, и я услышал шаги Утахиме позади — её рука легла на мою спину, и её голос — мягкий, твёрдый — прозвучал: — Она ушла. Но мы не можем её бросить, Годжо. Не совсем. Я кивнул, слабо, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не текут. Я потерял её — мою Киеми, мою мелкую, — и эта любовь, что я нёс, была теперь только болью. Я не знал, вернётся ли она, но знал, что буду ждать — потому что она была моей, даже если ушла, и я не мог отпустить её совсем.