Между светом и тьмой

Прошло пару месяцев с тех пор, как она ушла — моя Киеми, моя мелкая, что оставила дыру в груди, которую я не мог заполнить. Я изменился — не стал слабее, нет, я всё ещё был сильнейшим, но эта сила теперь была пустой, как коридоры академии без её шагов. Я стоял у окна в своей комнате, глядя на двор, где она гуляла сама, с Гетто, со мной, и чувствовал, как эта тишина давит на меня — не та, что я любил, а та, что напоминала о её уходе. Она сказала, что уходит, и я не остановил её — не смог, и эта вина стала моим спутником, холодным и тяжёлым

***

Я переносил её уход плохо — хуже, чем показывал. Днём я улыбался, шутил, держал эту маску, что все ждали от меня, но ночью я ломался — сидел в темноте, вспоминая её слёзы, её крик, её последние слова: «Ты уже потерял меня». Я любил её — не той страстью, что связывала её с Гетто, но тихо, глубоко, как часть себя, что я не смог уберечь. Её уход резал меня, и я не мог просто отпустить — я пытался её найти. Я не сдавался — не мог. Каждую ночь я сидел с картой, слушал отчёты своих людей, что возвращались с пустыми руками. Гильдии наёмников, слухи о проклятиях, тёмные углы городов — я искал её везде, где мог. Они говорили, что видели девушку — худую, с твёрдым взглядом, с силой, что резала воздух, — и я знал, что это она, что стала кем-то другим. Но каждый след обрывался, и я ненавидел себя за это — за то, что не находил её, за то, что не был там, когда она ломалась. Я должен был найти её — не для себя, а для неё, чтобы сказать, что я не отпустил её, что она всё ещё моя, даже если она этого не хочет.

***

Днём я был с Мегуми — мелкий стал моим якорем, хоть он и не знал этого. Я водил его на тренировки, смотрел, как он призывает своих теней, как его глаза горят той же силой, что была в ней. — Давай ещё раз, — говорил я, скрестив руки, и улыбался, но эта улыбка была натянутой, как маска, что я носил ради него. Он не спрашивал о ней, но я видел это в его молчании — он скучал, как я, и я не хотел, чтобы эта пустота сломала его. Я учил его, шутил, хлопал по спине, но внутри я был где-то там, с ней, в этом мире, что я не мог достать. Утахиме видела это — она всегда видела больше, чем я хотел. Пару дней назад она подошла ко мне, её голос был мягким, но твёрдым, и сказала: — Давай будем просто друзьями, Годжо. Я знаю, что ты не тут, не со мной, и никогда не был — не сердцем. Она смотрела на меня, и я видел в её глазах не злость, не обиду, а понимание, что резало меня. Я кивнул, слабо, и пробормотал: — Прости, Утахиме. Ты права. Она была права — моё сердце не было с ней, не было тут. Оно было с Киеми, где-то там, в этом мире, что я не мог найти. Я не возражал — дружба была проще, честнее, и я уважал её за это. Она осталась рядом, поддерживала меня, как всегда, но теперь без этой тени надежды, что я не мог ей дать. Я был благодарен, но это не меняло того, что я чувствовал — пустоту, что росла с каждым днём без неё. Я шагнул к столу, сжимая очки в руке, и смотрел на карту, где отмечал места, куда она могла уйти. Я найду её — не сейчас, может, не скоро, но я найду. Она ушла, но я не отпущу её совсем — не мою Киеми, не мой свет, что я потерял. Я отложил карту, надел очки и шагнул к двери. Сегодня пришёл новый отчёт — слух о наёмнице, что взяла сложное задание на севере, и я знал, что поеду туда сам. Я не мог сидеть, не мог ждать — я найду её, даже если она меня прогонит. Я был сильнейшим, но эта сила была ничем без неё, и я шёл за ней — шаг за шагом, через эту пустоту, что была теперь моей жизнью. Я найду её, потому что люблю её, и эта любовь была единственным, что держало меня, даже если она не вернётся.