Между светом и тьмой

Я стояла в комнате Годжо, чувствуя, как тепло этого вечера всё ещё живёт во мне — смех Утахиме, объятия Мегуми, его слова о завтрашнем дне. Он ушёл к себе, Утахиме готовила мою старую комнату, и мы с Годжо остались вдвоём. Тишина была мягкой, уютной, и я посмотрела на него — он сидел, глядя на меня с этой своей тёплой улыбкой, что всегда грела меня. Моя грудь сжалась, и я вдруг поняла, что не хочу уходить спать — не сейчас. — Годжо, — сказала я тихо, и мой голос был мягким, почти шёпотом. — Перед сном… я бы хотела увидеть одно место. — Я замолчала, глядя на него, и он поднял бровь, но не спросил — просто ждал. — Крышу, — добавила я, чувствуя, как тепло воспоминаний поднимается во мне. — Ту, где мы бывали с тобой и Гетто. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не грусть, а понимание, что связывало нас. — Пойдём, — сказал он мягко, вставая, и я пошла за ним. Мы вышли из комнаты, поднялись по старой лестнице, что скрипела под ногами, и через узкую дверь выбрались на крышу. Ночь была ясной, звёзды горели ярко, и холодный воздух коснулся моего лица, но я не чувствовала его — только тепло этого места, что было нашим.

***

Мы сели на край, как раньше, и я подтянула колени к груди, глядя на небо. Годжо устроился рядом, чуть ближе, чем нужно, но я не возражала — его присутствие было правильным, как звёзды над нами. — Тут ничего не изменилось, — сказала я тихо, глядя на мерцающий свет. — Мы сидели здесь, ты, я, Гетто… говорили о глупостях, смотрели на звёзды, и всё казалось вечным. Моя рука легла на холодный камень крыши, и я чувствовала, как воспоминания оживают — смех Гетто, его голос, что успокаивал меня, Годжо, что шутил, чтобы нас рассмешить. Я скучала по этому, по ним, и теперь, сидя тут с Годжо, я чувствовала, как тоска становится легче. — Я рада, что ты рядом, — сказала я, повернувшись к нему, и мой голос был мягким, но честным. — Это место… оно всё ещё наше, даже если его нет. Он смотрел на меня, и я видела, как звёзды отражаются в его глазах — яркие, тёплые. Мы молчали, просто сидели, глядя на небо, и я чувствовала, как его тепло рядом держит меня. Это была не просто крыша — это был наш кусочек прошлого, и я знала, что не забуду этот момент, эту ночь, его рядом.

***

Мы сидели на крыше, глядя на звёзды, и сначала молчали — тишина была мягкой, как небо над нами, и я чувствовала тепло Годжо рядом, его дыхание, что смешивалось с холодным воздухом. Мои мысли кружились — о Гетто, о прошлом, о том, что он сказал мне в комнате, и я не могла держать это в себе. Я повернулась к нему, подтянув колени ближе, и тихо спросила: — Ты всё ещё с Утахиме в отношениях? Он замер, и я видела, как его взгляд уходит к звёздам, как будто он искал там ответ. Тишина тянулась, и я уже думала, что он не скажет ничего, но потом он заговорил, мягко, но с этой тенью в голосе: — Нет. Мы расстались. Скоро после того, как ты покинула академию. — Он замолчал, и я ждала, чувствуя, как что-то сжимается во мне. — Утахиме… она понимала, что я люблю тебя. Это она предложила расстаться, сказала, что не хочет быть между нами. Моя грудь сжалась, и я не знала, что сказать — слова застряли, и я просто смотрела на него, чувствуя, как звёзды над нами становятся ярче. Утахиме знала? Я вспомнила её тепло, её улыбку сегодня, и это резало меня — она отпустила его ради меня, даже не сказав ничего. — Как давно? — спросила я тихо, почти шёпотом, и мой голос дрогнул. — Как давно ты… испытываешь это ко мне? Он повернулся ко мне, и его глаза были глубокими, полными света и тени. — С самого начала, — сказал он, и его голос был мягким, но честным. — Просто боялся признаться. Думал, что это не взаимно, что ты видишь во мне только друга, брата. — Он замолчал, опустив взгляд, и я видела, как его рука сжимается на краю крыши. — А потом… полное осознание пришло, когда я увидел тебя с Гетто. Ты была счастлива, твои глаза горели, и я понял, что люблю тебя больше, чем могу сказать. Мои глаза наполнились слезами, и я аккуратно дотронулась до его руки — лёгко, почти боясь, но мне нужно было это тепло. — Гетто… он правда был моей первой настоящей любовью, — сказала я тихо, чувствуя, как слёзы жгут щёки. — Я благодарна ему. Он показал мне, что такое любовь, какой она может быть — сильной, тёплой, настоящей. — Мой голос сломался, и я расплакалась, не сдерживаясь, слёзы текли, и я не прятала их. — Я всё ещё так сильно по нему скучаю, Годжо. Это не уходит. Я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как его рука сжимает мою, мягко, но крепко, и знала, что он рядом — не давит, не торопит, просто есть. Моя любовь к Гетто была частью меня, и я не могла вычеркнуть её, но тут, с Годжо, под этими звёздами, я чувствовала что-то ещё — не замену, а тепло, что росло рядом с этой тенью. Я подняла голову, глядя на него сквозь слёзы, и не знала, что будет дальше, но знала, что он слышит меня.

***

Я сидела на крыше, глядя на Годжо сквозь слёзы, и чувствовала, как его рука держит мою, тёплая и крепкая. Мои слова о Гетто всё ещё дрожали во мне, и я не могла остановить слёзы — они текли, смешиваясь с тоской, что жила во мне три года. Вдруг небо дрогнуло, и мелкий дождь начал падать — холодные капли коснулись моего лица, мягкие, но острые, как иглы, что будили мою боль. Я заплакала ещё сильнее, чувствуя, как дождь и слёзы становятся одним. — Почему, Годжо? — вырвалось у меня, и мой голос был громким, ломким, полным того, что я держала слишком долго. Я повернулась к нему, сжимая его руку, и смотрела в его глаза, что блестели под дождём. — Почему ты отпустил меня тогда? Почему не поддержал, не был рядом, когда мне это так было нужно? Когда Гетто умер, я… я сломалась, а тебя не было... Мои слёзы текли сильнее, и я не прятала их, не могла — дождь падал на нас, капли стекали по моим щекам, по его лицу, и я чувствовала, как боль рвётся наружу. — Я была одна, Годжо, — сказала я, и мой голос дрожал, но я не останавливалась. — Ты говорил, что любишь меня с самого начала, но где ты был, когда я потеряла его? Когда я не знала, как жить дальше? Я нуждалась в тебе, а ты дал мне уйти! Я отпустила его руку, обхватив себя руками, и смотрела на него, чувствуя, как дождь холодит кожу, но внутри я горела — от боли, от тоски, от вопросов, что я не задавала три года. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — не улыбка, не маска, а что-то настоящее, что резало меня ещё глубже. Моя любовь к Гетто была со мной, но тут, под этим дождём, я хотела понять — почему Годжо, что был моим светом, оставил меня в темноте тогда. Я ждала, чувствуя, как капли стучат по крыше, по моим плечам, и знала, что его ответ — каким бы он ни был — изменит что-то во мне. Слёзы текли, и я не прятала их, глядя на него, на звёзды, что прятались за облаками, и на эту ночь, что стала нашей.