Между светом и тьмой

Я сидел на крыше, глядя на Киеми, и её слова резали меня, как нож — острые, полные боли, что я не видел тогда, три года назад. Мелкий дождь падал на нас, капли стекали по её лицу, смешиваясь со слезами, и я чувствовал, как моё сердце сжимается, слыша её голос — ломкий, полный вопросов, что я боялся услышать. Она спросила, почему я отпустил её, почему не был рядом, когда Гетто умер, и я не мог молчать — не теперь.

***

Я шагнул к ней, обнял её крепко, притянув к себе, и почувствовал, как она дрожит — от слёз, от дождя, от всего, что она несла. — Прости, Киеми, — сказал я тихо, и мой голос был хриплым, полным вины, что я держал в себе. Мои руки обнимали её, и я вытер её слёзы пальцами, чувствуя, как они горячие под холодными каплями. — Прости меня. Я не мог поддержать тебя как надо тогда. Я наклонился, поцеловал её в лоб — мягко, нежно, — и мои губы задержались там, чувствуя её тепло. — Я сам был сломлен, — продолжил я, глядя ей в глаза, и не прятал ничего — ни боли, ни правды. — Гетто был моим другом, моим братом, и потерять его… это разбило меня. А видеть тебя такой — пустой, разбитой — было невыносимо. Я не знал, что делать, Киеми. Я просто не мог смотреть, как ты ломаешься, и не знал, как помочь. Моя рука гладила её спину, и я чувствовал, как дождь мочит нас, но мне было всё равно — только она была важна. — Я не хотел взваливать на тебя ещё и мою боль, — сказал я, и мой голос дрогнул, но я не остановился. — Я думал, что если дам тебе уйти, ты найдёшь себя, станешь сильнее. Но я ошибся. Я должен был быть рядом, держать тебя, а не отпускать. Прости, что оставил тебя одну. Я прижал её ближе, чувствуя, как её слёзы текут по моей куртке, и не отпускал — не хотел, не мог. Дождь падал, звёзды прятались, но она была тут, в моих руках, и я знал, что не отпущу её снова. — Я люблю тебя, — прошептал я, почти неслышно, и поцеловал её в лоб ещё раз, чувствуя, как её тепло смешивается с моим. — И я не уйду теперь, обещаю.

***

Я держал Киеми в объятиях, чувствуя, как её слёзы пропитывают мою куртку, и дождь падал сильнее, холодный, безжалостный, смывая всё, кроме нашей боли. Её слова — "Почему ты отпустил меня?" — эхом звучали во мне, и я не мог больше держать себя в руках. Мои глаза жгли слёзы, и я обнял её крепче, прижимая к груди, как будто мог спрятать её от всего, что разбило нас тогда. — Прости, Киеми, — вырвалось у меня, и мой голос сломался, хриплый, полный слёз, что я не сдерживал. Я вытирал её слёзы пальцами, дрожащими, мокрыми от дождя, и мои собственные побежали по щекам, горячие, неудержимые. — Прости меня, мелкая, прости, что я был таким слабым. Я должен был держать тебя, должен был быть рядом, а я… я просто сломался... Я наклонился, поцеловал её в лоб, и слёзы капали с моего лица на её, смешиваясь с дождём. — Гетто… его смерть разорвала меня, — сказал я, и мой голос дрожал, срывался, как будто я задыхался. — Он был лучшим другом для меня, а потом тебя не стало рядом, и я… я не мог смотреть на тебя такую — пустую, разбитую. Это убивало меня, Киеми.. Я не знал, как держать тебя, когда сам падал! Мои руки тряслись, обнимая её, и я упал на колени, всё ещё держа её, прижимая к себе, как будто она могла исчезнуть. — Я думал, что если отпущу, ты найдёшь себя, — рыдал я, и слёзы текли без остановки, голос срывался на крик. — Но я ошибся! Я оставил тебя одну, когда ты нуждалась во мне больше всего, и я ненавижу себя за это... Прости, прости, что я не был сильнее, что не держал тебя, когда ты падала! Я прижался лбом к её лбу, чувствуя, как её слёзы смешиваются с моими, как дождь заливает нас, и не отпускал. — Я люблю тебя, — выдавил я сквозь рыдания, и мой голос был слабым, но настоящим. — Я любил тебя всегда, и видеть тебя с Гетто, счастливую, было больно, но я хотел этого для тебя. А потом его не стало, и я… я потерял вас обоих. Я не уйду теперь, Киеми, клянусь, я не отпущу тебя снова!

***

Мои слёзы текли, и я целовал её лоб, щёки, волосы, не сдерживаясь, чувствуя, как дождь смывает всё, но не мою вину, не мою любовь. Я держал её, рыдая, как ребёнок, и знал, что этот момент — мокрый, слёзливый, полный боли — был самым настоящим, что у нас было.