Между светом и тьмой

Я проснулся от того, что шея затекла, и диван подо мной скрипнул, как старый стул, что вот-вот развалится. Свет пробивался через тонкие занавески, серый и слабый, и я моргнул, чувствуя, как усталость всё ещё цепляется ко мне, но уже не так сильно. Номер был тихим, только слабое дыхание Киеми доносилось с кровати, ровное, почти неслышное, и я повернул голову, глядя на неё. Она лежала, свернувшись под одеялом, волосы растрепались по подушке, и её лицо было спокойным — впервые за эти сутки, без этой тени, что я видел в её глазах в деревне.

***

Я сел, потирая шею, и улыбнулся, тихо, почти себе. Она спала, как будто мир вокруг не рушился, и это было… хорошо. Слишком хорошо. Я встал, стараясь не скрипеть половицами, и бросил взгляд на часы — едва шесть утра, но спать дальше я не мог. Не с этой деревней в голове, не с этим пеплом, что мы оставили позади, и не с ней, что лежала тут, доверяя мне, даже если не скажет этого вслух. Моя куртка висела на спинке стула, и я накинул её, чувствуя, как холод ткани пробирается к коже, но её тепло — её присутствие — держало меня сильнее. Она была тут, живая, рядом, и я всё ещё не мог привыкнуть к этому. Три года я искал её, шёл по следам, что остывали раньше, чем я успевал их найти, и каждый раз возвращался с пустыми руками, с этой дырой, что я никому не показывал. А теперь она спала в пяти шагах от меня, и я чувствовал, как что-то в груди сжимается — не боль, а что-то другое, тёплое, острое, что я не хотел называть. Я шагнул к двери, бросив на неё ещё один взгляд, и подумал: "Спи, Киеми, тебе это нужно больше, чем мне." Улица встретила меня холодом, и я засунул руки в карманы, шагая к тому же кафе, где мы ели ночью. Город ещё спал, только редкие машины гудели вдалеке, и мои ботинки стучали по асфальту, пока я шёл, думая о ней. Она держалась вчера — в деревне, в машине, даже тут, когда спорила про этот дурацкий диван. Её упрямство, её сила, что я видел ещё тогда, три года назад, никуда не делись, но теперь в ней было что-то ещё — усталость, тень Гетто, что я не мог прогнать за неё. И я ненавидел это, ненавидел, что не мог просто щёлкнуть пальцами и стереть его из её жизни, как проклятие.

***

Кафе было почти пустым, только женщина за стойкой — та же, что ночью, — протирала стаканы, и я кивнул ей, подходя ближе. — Два кофе, — сказал я, и мой голос был хриплым от сна, но твёрдым. — И что-нибудь на перекус. Сэндвичи, булки, что есть. — Она посмотрела на меня, чуть прищурившись, и я добавил, с этой улыбкой, что всегда срабатывала: — Побыстрее, пожалуйста, моя Киеми ещё спит, не хочу, чтобы она проснулась голодной. — Женщина хмыкнула, но пошла готовить, и я стоял, глядя в окно, на улицу, что медленно просыпалась. Пока кофе варился, я думал о Гетто — о той энергии, что мы чувствовали в деревне, о том, как она резала меня, как старый шрам. Я не хотел верить, что это он, не хотел думать, что он жив и творит такое, но её слова — "ты сам чувствуешь это" — не выходили из головы. Она была права, и я ненавидел это, потому что если это правда, то я подвёл её тогда, три года назад, отпустив её одну. Моя рука сжалась в кармане, и я выдохнул, чувствуя, как холод улицы смешивается с этим теплом, что она во мне оставила. Женщина вернулась с бумажным пакетом — два кофе в стаканах, пара сэндвичей с сыром и булочка с корицей, что пахла так, что я почти улыбнулся. — Спасибо, — сказал я, бросив ей деньги, и вышел, чувствуя, как тепло пакета греет руки. Я шёл обратно, глядя на отель, и думал о ней — о том, как она фыркала на мои шутки, как её щёки краснели, когда я сказал про мир, и как она смотрела на меня в деревне, доверяя мне, даже если не скажет этого. Она была моей искрой — маленькой, но яркой, и я знал, что не отпущу её снова, что бы ни ждало нас в академии. Я поднялся в номер, тихо открыв дверь, и увидел, что она всё ещё спит, теперь чуть повернувшись на бок, одеяло сползло с плеча. Я поставил пакет на стол, прислонился к стене и смотрел на неё, чувствуя, как это тепло — её тепло — заполняет меня, как свет, что я не хотел терять. "Просыпайся скоро" — подумал я, и моя улыбка стала мягче, — "нам ещё теней ловить, а я не хочу без тебя."

***

Я сидел на стуле у стола, подперев подбородок рукой, и смотрел, как солнечный свет пробивается через занавески, падая на её лицо. Киеми всё ещё спала, но уже шевелилась — одеяло сползло до талии, одна рука лежала поверх, и её дыхание стало чуть глубже, как будто она вот-вот проснётся. Пакет с кофе и едой стоял рядом, уже не такой горячий, но всё ещё тёплый, и я ждал, чувствуя, как эта тишина — её тишина — держит меня, как что-то, что я не хотел отпускать.

***

Она вздохнула, тихо, почти неслышно, и её глаза дрогнули, открываясь медленно. Я улыбнулся, не сдерживаясь, и откинулся на стуле, скрестив руки. — Доброе утро, соня, — сказал я, и мой голос был мягким, но с этой дразнящей ноткой, что она знала. — Думал, ты до обеда проспишь, а мне одному со всем разбираться. — Я подмигнул ей, и её взгляд нашёл меня, мутный от сна, но уже с этой искрой, что я любил. Она села, потирая глаза, и её волосы торчали во все стороны, как у ежа, что только что проснулся. — Сколько… сколько времени? — пробормотала она, и её голос был хриплым, ещё сонным, но я видел, как она пытается собраться. Она посмотрела на меня, потом на пакет, и её брови чуть поднялись. — Почти семь, — сказал я, подвигая кофе к ней. — Принёс тебе завтрак, пока ты храпела. Кофе, сэндвич, даже булочку с корицей стащил — считай, это мой подвиг дня. — Я улыбнулся шире, и она фыркнула, но её губы дрогнули, выдавая слабую улыбку, что она не могла спрятать. — Я не храпела, — сказала она, и её голос стал чуть твёрже, но я видел, как её щёки теплеют, как она тянется к кофе, обхватывая стакан руками. — Спасибо… что принёс. — Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то мягкое, что резало меня глубже, чем я ожидал, и я почувствовал, как моё сердце делает лишний удар. — Всегда, Киеми, — сказал я тихо, и мой голос стал серьёзнее, чем я хотел, но я быстро добавил: — Ешь, а то остынет, и я буду виноват, что ты голодная ехать будешь. — Я взял свой сэндвич, откусил кусок, и смотрел, как она делает то же — её движения были медленными, ещё сонными, но я видел, как тепло кофе возвращает ей жизнь. Мы ели молча, только шорох бумаги и слабый скрип стула нарушали тишину. Она откусила булочку, и крошки упали на одеяло, а я хмыкнул, не сдержавшись. — Аккуратнее, а то Мегуми скажет, что я тебя не воспитал, — сказал я, и она закатила глаза, но улыбнулась шире, и это было как свет, что я не хотел терять. Я доел свой сэндвич, допил кофе, и чувствовал, как её присутствие — её тепло — заполняет меня, как что-то, что я искал все эти три года. — Поехали в академию, — сказала она, ставя пустой стакан на стол, и её голос был твёрже, но всё ещё мягким. Она встала, потянулась, и я видел, как её кожанка скрипит, как она возвращается к себе — к той Киеми, что я знал. — Надо рассказать остальным, что мы… что мы ничего не нашли. — Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень — Гетто, деревня, — но я кивнул, вставая следом. — Да, пора, — сказал я, подхватывая сумку с пола. — Садись, я поведу. Ты ещё не проснулась, а мне хватит кофе, чтобы доехать. Я улыбнулся, и она фыркнула, но не спорила, шагая к двери. Мы вышли из номера, спустились к внедорожнику, и я завёл машину, чувствуя, как её тепло рядом — её дыхание, её шаги — держит меня, как якорь. Дорога обратно в академию была впереди, и я знал, что нас ждут вопросы, тени, Гетто, но пока она сидела рядом, сжимая клинок на коленях, я чувствовал, что справлюсь — с чем угодно, если она тут. Я бросил на неё взгляд, пока она смотрела в окно, и подумал: "Ты моя Киеми, и я не дам этим теням тебя забрать." Машина мягко загудела, унося нас к академии, к их свету, что я хотел защитить.