Между светом и тьмой

Я шагал через лес, где ветки трещали под моими ногами, ломаясь, как кости, и холодный ветер рвал воздух, острый, как мои мысли. Ночь была густой, небо затянуто тучами, и только слабый свет звёзд пробивался сквозь листву, отражаясь в лужах, что блестели, как чёрное стекло. Я не нуждался в стенах, в укрытии — лес был моим, его тени текли за мной, как река, и мои прислужники следовали, бесшумные, их силуэты сливались с деревьями. Я остановился у старого дуба, его ствол был чёрным от времени, и провёл пальцами по коре, чувствуя, как холод дерева впивается в кожу — знакомый, мой.

***

Шорох раздался слева, и один из них вышел из тени — низкий, сгорбленный, его лицо было скрыто капюшоном, но глаза блестели, как у зверя, что ждёт добычу. — Они уехали из города, — сказал он, и его голос был шёпотом, сухим, как листья под ногами. — Возвращаются в академию. Они едут быстро. — Он замер, и я видел, как его руки дрожат, как он боится моего взгляда, но я только усмехнулся, холодно, с этой насмешкой, что была острее ветра. — Быстро? — переспросил я, и мой голос был низким, с этой издёвкой, что я не скрывал. — Бегут, значит, к своим стеночкам, к своему свету, как крысы к норе. Какая прелесть. — Я шагнул к нему, и лезвие в моей руке блеснуло, поймав слабый свет, пока я крутил его в пальцах. — И что, она всё ещё липнет к нему, к своему великому Годжо? Два огонька, что думают, будто пепел их не достанет. Я остановился, глядя на него сверху вниз, и моя усмешка стала шире, почти звериной, наслаждаясь его страхом. Он кивнул, коротко, и я отвернулся, глядя на лес, где тени шевелились, как живые. Их бегство было сладким — их усталость, их слабость, что я чувствовал даже отсюда, как запах крови на ветру. Они возвращались, думая, что академия — их щит, но я видел их свет, их тепло, и знал, что оно хрупкое, как стекло, что я раздавлю одним ударом. Моя рука сжала лезвие сильнее, и я шепнул, почти себе: — Бегите, сколько угодно. Ваше время кончилось. Я повернулся к прислужнику, и мой голос стал твёрдым, холодным, как лёд под ногами: — Хватит игр. Они возвращаются? Отлично. Следующей ночью мы нападаем. Мои глаза впились в него, и я видел, как он отступает, как его дыхание сбивается, но я шагнул ближе, не давая ему шанса. — Собери всех. Каждую тень, каждое проклятие, что дышит моим именем. Мы ударим, когда их глаза будут закрыты, когда их свет погаснет во сне. — Я крутанул лезвие, и его звук разрезал тишину, как предупреждение. Другой прислужник выступил вперёд, его голос был глуше, ниже: — Академия не сдастся легко. Годжо, она, их сила — они будут готовы. Что делать? — Он стоял, твёрже первого, но я видел, как его пальцы сжимаются, как он боится моего ответа, и я рассмеялся — холодно, резко, как треск ветки под ногой. — Готовы? — сказал я, и моя насмешка была глубокой, ядовитой. — Пусть готовятся. Годжо будет махать своей силой, как флагом, а она… она сломается, когда я встану перед ней. Мы раздавим их из теней — проклятиями, что я держу, ударами, что они не увидят. Я заберу её свет, её веру, и разотру перед ним в пыль. — Я шагнул к нему, и он отшатнулся, но я замер, глядя на него с этой улыбкой, что была острее ножа. — Готовьте всё. Оружие, тени, силу. Следующая ночь — их могила.

***

Я повернулся к лесу, чувствуя, как ветер несёт мой голос, и представлял её — Киеми, с её клинком, что я знал, с её теплом, что я хотел бы раздавить, и Годжо рядом, его свет, что я ненавидел больше всего. Они ехали к академии, к своему жалкому убежищу, но я был ближе, чем они думали, и моя тьма — моя тень — уже тянулась к ним. — Спите спокойно, — шепнул я в ночь, и мой голос был холодным, как лезвие в руке. — Завтра я приду за вами. Мои прислужники растворились в лесу, унося мой приказ, и я остался один, с этим хладнокровным планом, что горел во мне, как лёд, зная, что их свет — это всего лишь искры, что я затопчу следующей ночью.