Между светом и тьмой

Я стоял у кромки леса, где тени деревьев сливались с моей собственной, и смотрел, как академия горит под ударами моих проклятий. Их крылья резали небо, когти рвали камень, и я видел, как стены трещат, как куски башен падают, но их свет всё ещё держался — яркий, упрямый, как я ненавидел. Луна висела над нами, её свет падал на поле, где шикигами Мегуми рвали моих тварей, где синий свет Годжо разрезал ночь, и где она — Киеми — сверкала, как клинок, что я помнил. Мои прислужники ждали за мной, их дыхание было холодным, как мой приказ, но я не двигался, пока не увидел, что они справляются — слишком хорошо, слишком дерзко.

***

Проклятия били без остановки, их крики гудели, как буря, что я выпустил, но я видел, как Годжо рвёт их — его сила, синяя, острая, как его глаза, что я ненавидел, сметала их, как пыль. Он был в центре, его движения были лёгкими, почти насмешливыми, но я знал, что он тратит больше, чем хочет показать. Мегуми держал поле, его шикигами рвали крылья моих тварей, их тени вставали снова, и я видел, как он напрягается, но не ломается — мальчишка, что стал сильнее, чем я думал. А она… Киеми была в гуще, её клинок сверкал, рубя одного за другим, и я чувствовал, как её тепло — то, что я помнил, что я хотел бы раздавить — горит ярче, чем их стены. Я усмехнулся, холодно, с этой насмешкой, что была моей бронёй, но внутри я знал — они справляются лучше, чем я ждал. Мои проклятия ломали защиту, но их свет не гас, их воля держала их, и я понял, что этого мало. Пора было мне — пора взять их свет своими руками, сломать его, как я обещал себе три года назад. Моя рука сжала лезвие, его холод впился в кожу, и я шагнул вперёд, чувствуя, как тень во мне растёт, как ночь становится моей. — Они держатся, — сказал прислужник рядом, его голос был резким, как треск ветки, и я видел, как его глаза блестят, как он ждёт. — Ваши твари рвут их, но Годжо… он слишком силён. И она… она не падает. — Он замолчал, и я чувствовал, как его страх цепляется ко мне, но я только хмыкнул, глядя на поле, где её клинок сверкнул снова, где синий свет Годжо рванулся к небу. — Слишком силён? — переспросил я, и моя насмешка стала глубже, острее. — Он силён, да. Но он один, и его свет — это цепи, что я разломаю. А она… — я замолчал, чувствуя, как её имя режет меня, как старый шрам, — она их сердце, что я заберу. — Я повернулся к нему, мои глаза нашли его, холодные, как лёд, что я стал. — Хватит ждать. Я иду. Держите их проклятиями, тяните их силы, пока я не дойду до них. Я шагнул к полю, где тени моих тварей падали, и видел, как они сражаются — Годжо, что рвал небо, Мегуми, что держал землю, и Киеми, что горела в гуще, её клинок был её ответом на мою тьму. Я знал, что силы равны, что их свет может сломать меня, как моя тьма может сломать их, но я не боялся. Я был готов — три года я точил эту тень, и теперь я войду в их свет, чтобы забрать его. — Пора, — шепнул я, и мой голос был холодным, как лезвие в руке. — Посмотрим, чей свет упадёт первым. Я двинулся вперёд, проклятия расступились передо мной, их крики стали глуше, как будто знали, что я иду, и я чувствовал, как ночь сжимается вокруг меня, как моя тень тянется к ней — к Киеми, к её теплу, что я хотел бы погасить, и к Годжо, чей свет я ненавидел больше всего. Они справлялись, но теперь я был здесь, и их время кончилось.

***

Я шагнул на поле, и тьма сомкнулась за мной, как плащ, что я нёс три года. Проклятия рвали небо, их крылья гудели, когти резали остатки стен, и я видел, как академия рушится — её башни падали, шикигами слабели, но их свет всё ещё горел, упрямый, как рана, что я хотел бы выжечь. Мои шаги были бесшумны, лезвие в руке холодило пальцы, и я двигался через тени своих тварей, чувствуя, как ночь дышит со мной, как моя тьма тянется к их свету. Они не видели меня — Годжо, Мегуми, она — слишком занятые боем, их глаза ловили моих проклятий, но не меня, и это было моим преимуществом, моим лезвием, что я держал над ними.

***

Поле было хаосом — земля разворочена, кровь проклятий смешивалась с пылью, и я видел, как Годжо рвёт небо, его синий свет разрезал тварей, как бумагу, но я замечал, как его движения замедляются, как пот блестит на его лице. Он был силён, да, но не бесконечен, и я знал это лучше, чем кто-либо. Мегуми держал свои тени, его шикигами рвали крылья моих тварей, но он был на пределе — его дыхание сбивалось, руки дрожали, и я усмехнулся, холодно, с этой насмешкой, что была моей. А она — Киеми — была в гуще, её клинок сверкал, как звезда, что я хотел бы погасить, и я видел, как она рубит одного за другим, её тепло горело, но тень в её глазах — моя тень — резала её, как я хотел. Я подходил ближе, тени моих проклятий скрывали меня, их крики заглушали мои шаги, и я чувствовал, как холод во мне растёт, как лёд, что я стал. Они не видели меня — их свет был занят, их силы таяли, и я знал, что этот момент — мой. Я видел её, в десяти шагах, её клинок врезался в очередную тварь, и её волосы разметались, кровь пачкала её кожу, но она не сдавалась. Я знал это тепло, знал её волю, и хотел бы сломать её, забрать её свет, как я обещал себе. Годжо был дальше, его синий свет рвался к небу, и я видел, как он кричит ей — "Киеми!" — и это резало меня, как нож, что я сам точил. Моя рука сжала лезвие сильнее, и я шагнул ещё ближе, чувствуя, как их свет тянет меня, как их тепло — её тепло — зовёт меня, как три года назад. Они не видели меня, но я был здесь, в их тени, и ночь была моей. Проклятия били сверху, их когти рвали остатки стен, и я видел, как Мегуми пошатнулся, как его шикигами падают, как Годжо рвётся к ней, но не успевает. Я был в пяти шагах от неё, её спина была ко мне, и я знал, что мог бы ударить — одним движением, одним лезвием, — но я ждал, чувствуя, как моя тьма сжимается вокруг её света. — Ещё ближе, — шепнул я, и мой голос был холодным, как ветер, что гнал пыль по полю. Они справлялись, но теперь я был здесь, и их свет был моим — моим, чтобы забрать, чтобы сломать. Я шагнул снова, лезвие блеснуло в лунном свете, и я знал, что они почувствуют меня скоро, но пока я был тенью, что подбиралась к их сердцу.