Между светом и тьмой

Тьма давила, как живое, и я сражалась в её сердце — проклятия кружили вокруг, их тени сливались с ночью, а крики рвали воздух, как лезвия, что я отбивала. Мой клинок пел, врезаясь в очередную тварь — чёрная кровь брызнула, она рухнула, но другая уже летела, её когти сверкнули, и я пригнулась, чувствуя, как боль в боку вспыхивает, как старый шрам, что я несла. Пыль забивала горло, земля под ногами хрустела от камней, и я слышала их — Годжо, его голос, "Киеми!", острый, горячий, где-то в этом хаосе, и Мегуми, чьи тени ревели, но их силуэты пропали за стеной крыльев, что сомкнулась надо мной, как клетка.

***

Я была слишком глубоко в гуще проклятий, их глаза горели, как угли, и я била, не останавливаясь, чувствуя, как пот жжёт кожу, как мышцы кричат от усталости. Клинок стал продолжением руки, рубя одного за другим, но они лезли, бесконечные, и я знала — это его воля, его тень, что гнала их. Я хотела найти его, хотела знать, жив ли он, или это только его холод, что я чуяла в этих тварях, в этом ветре, что резал лицо. Моя грудь сжималась, и я не знала, что будет, если я увижу его — подниму ли клинок, или замру, вспоминая его тепло, что я потеряла. И вдруг я почувствовала его — холод, глубокий, как лёд, что пробрал до костей, и моё дыхание сбилось, как будто ночь сжала меня. Это был он — Гетто, его энергия, знакомая, как мой собственный пульс, и она была здесь, ближе, чем я могла вынести. Я рубанула проклятие, не глядя — клинок вошёл в его крыло, и оно завизжало, падая, — но мои глаза уже искали, шарили по теням, где луна цеплялась за края их крыльев. — Ты здесь, — прошептала я, и мой голос был хриплым, почти чужим, но я двинулась вперёд, через хаос, где твари ревели, а мой клинок расчищал путь, как нож сквозь ткань. Я чувствовала его — шаг за шагом, холод становился острее, и я рванулась глубже, где проклятия гудели громче, их тени давили, но я не видела ничего, кроме него. И тогда он появился — в просвете, где луна пробила тьму, его фигура, высокая, неподвижная, как призрак, что я боялась и звала. Его глаза горели, холодные, с этой насмешкой, что резала меня, и лезвие в его руке блеснуло, как её отражение. Гетто. Тот, кого я любила, или его тень, и я замерла, чувствуя, как кровь стынет, как всё вокруг — крики, когти, бой — тонет в этом взгляде. — Гетто… — выдохнула я, и мой голос дрогнул, но не сломался, и я не знала, что рвётся во мне — боль, гнев, или эта любовь, что я не могла убить. Он смотрел на меня, и я видела его — не того, кто держал меня, а того, кто стал этой тьмой, и всё же что-то в нём было моим. Проклятия ревели вокруг, но я слышала только своё сердце, его шаги, что были ближе, и знала, что этот момент решит всё. Я сжала клинок, сомнения резали меня — Годжо, его тепло, что звал меня назад, или он, что стоял передо мной, его холод, что я не могла забыть. Я шагнула вперёд, не зная, что выберу, но чувствуя, что пути назад нет.

***

Я рванулась вперёд, клинок срубил ещё одно проклятие, его визг утонул в шуме, и тени расступились, как занавес, что я разрезала. Он был там — в пяти шагах, его силуэт вырисовывался в лунном свете, что пробивался сквозь крылья. Я шагнула ближе, и ещё ближе, чувствуя, как холод его присутствия сжимает меня, и тогда я увидела его полностью — Гетто, высокого, неподвижного, как статуя изо льда. Его лицо было тем же, но другим — глаза, что я знала, горели холодом, насмешка кривила губы, и лезвие в его руке блестело, как её отражение. Моя рука дрогнула, клинок опустился чуть ниже, и я замерла, не в силах отвести взгляд. — Гетто, — выдохнула я, и мой голос был слабым, хриплым, но он резанул тишину между нами. Проклятия ревели вокруг, но здесь, в этом пузыре, где мы стояли, было тихо, как будто ночь ждала. Его глаза нашли мои, и я видела в них эту тьму, что я не знала, но и тень того, кого я любила, и это рвало меня, как когти, что я отбивала. Он шагнул ко мне, медленно, его лезвие не двигалось, но я чувствовала его угрозу, как холод, что цеплялся к коже. — Киеми, — сказал он, и его голос был низким, с этой насмешкой, что я ненавидела и помнила. — Всё ещё сражаешься? Я думал, ты научишься бежать. — Его губы дрогнули в улыбке, но она была острой, как лёд, и я сжала клинок сильнее, чувствуя, как сомнения рвутся во мне. — Это ты? — спросила я, и мой голос дрогнул, но я держала его взгляд, ища того, кто был моим, того, кто держал меня три года назад. — Ты жив… или это только твоя тень? — Моя грудь болела, и я не знала, чего хочу — чтобы он был жив, чтобы я могла его спасти, или чтобы он был мёртв, чтобы я могла забыть. Он хмыкнул, и этот звук резанул меня, как его лезвие могло бы. — Жив? — переспросил он, и его глаза сузились, но в них мелькнуло что-то — боль, или её отголосок, что я не могла понять. — Я здесь, Киеми. Но ты… ты всё ещё с ним, да? С его светом, что слепит тебя. Он кивнул куда-то за меня, где синий свет Годжо рвал небо, и я почувствовала, как тепло его крика, что тянет меня назад, но я не могла отвести взгляд от Гетто. — Я не знаю, кто ты теперь, — сказала я, и мой голос стал твёрже, но слёзы жгли глаза, и я моргнула их прочь. — Тот, кого я знала, не сделал бы этого — не сжёг бы деревню, не послал бы эти тени. Почему, Гетто? Почему ты стал этим? Мой клинок поднялся чуть выше, но я не знала, смогу ли ударить, и он видел это, я знала, что он видел. Он шагнул ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание, холодное, как ночь, и его голос стал тише, но острее: — Потому что свет лжёт, Киеми. Ты знаешь это. Ты видела это, когда он оставил тебя, когда они все оставили тебя. Я стал правдой, что они боятся. — Его глаза горели, и я видела в них эту тьму, но и его — того, кто был моим, — и это ломало меня. — Ты не правда, — прошептала я, и мой голос был слабым, но живым. — Ты тень, Гетто. И я… я не знаю, могу ли я спасти тебя. Моя рука дрожала, клинок был между нами, и я слышала Годжо — его крик, его свет, что рвался ближе, — но я смотрела на него, на Гетто, и знала, что этот выбор — мой, и он убьёт меня, что бы я ни сделала.