Между светом и тьмой

Тени моих проклятий гудели, их крылья резали ночь, как лезвия, что я точил три года, и я двигался через поле, где земля была разворочена, а их свет всё ещё горел, несмотря на мой напор. Мои шаги были бесшумны, лезвие в руке холодило пальцы, и я видел их — Годжо, чей синий свет рвал небо, Мегуми, чьи тени слабели, и её, Киеми, что сверкала в гуще моих тварей, её клинок был ответом на мою тьму. Они не видели меня, но я был здесь, ближе, чем они думали, и ночь была моей, как тень, что я стал.

***

Я чувствовал её — её тепло, что я помнил, что я ненавидел и хотел забрать, — и мои шаги вели меня к ней, через хаос, где проклятия ревели, а их когти рвали воздух. Она была в гуще, её клинок сверкал, рубя моих тварей, и я видел, как её волосы цепляются за лицо, как кровь пачкает её руки, но она не сдавалась, её воля горела, как свеча, что я хотел бы задуть. Я подошёл ближе, тени расступались передо мной, и луна осветила её — в пяти шагах, её спина была ко мне, но я знал, что она почувствует меня, как я чувствовал её. Она замерла, её клинок дрогнул, и я видел, как она оборачивается, её глаза ищут в тенях, и я шагнул вперёд, позволяя луне показать меня — высокого, холодного, с лезвием, что блестело, как её страх. Её лицо изменилось — боль, сомнение, что-то, что резало меня, как старый шрам, но я держал насмешку, что была моей бронёй, и смотрел на неё, чувствуя, как её тепло тянет меня, как три года назад, и как я хочу его сломать. — Гетто, — выдохнула она, и её голос был слабым, хриплым, но он резанул меня, как её клинок мог бы. Проклятия ревели вокруг, но здесь, между нами, было тихо, как будто ночь ждала, что я сделаю. Её глаза нашли мои, и я видел в них эту бурю — любовь, что я знал, и страх, что я хотел, — и это было моим лезвием, что я держал над ней. Я шагнул ближе, медленно, лезвие в моей руке не двигалось, но я знал, что она чувствует его, как холод, что я нёс. — Киеми, — сказал я, и мой голос был низким, с этой насмешкой, что я точил годами. — Всё ещё держишь клинок? Я думал, ты устанешь светить в этой тьме. — Мои губы дрогнули в улыбке, острой, как лёд, и я видел, как её рука сжимает клинок, как она борется с чем-то внутри, и это было моим триумфом. — Это ты? — спросила она, и её голос дрогнул, но глаза не отводились, и я видел, как она ищет меня — того, кем я был, того, кого я убил. — Ты жив… или это только тень? — Её слова резали, и я почувствовал что-то — укол, что я не хотел, — но я держал холод, что был мной. — Жив, — сказал я, и моя насмешка стала глубже, но я шагнул ещё ближе, чувствуя, как её тепло жжёт меня, как свет, что я ненавидел. — А ты? Всё ещё его искра, да? Его цепи, что держат тебя. Я кивнул в сторону, где синий свет Годжо рвался к нам, и видел, как её глаза дрогнули, как она слышит его крик, но не отводит взгляд от меня. — Я не знаю, кто ты теперь, — сказала она, и её голос стал твёрже, но я видел слёзы в её глазах, что она пыталась скрыть. — Тот, кого я знала, не стал бы этим — не сжёг бы всё, не сломал бы нас. Почему, Гетто? — Её клинок поднялся чуть выше, но он дрожал, и я знал, что она не уверена, и это было моим. Я наклонился ближе, так близко, что видел, как её дыхание дрожит, и мой голос стал тише, как лезвие, что я держал: — Потому что свет — это ложь, Киеми. Ты видела её — его ложь, их ложь. Я стал тем, что они боятся, тем, что они заслужили. — Мои глаза держали её, и я видел, как она ломается, как её тепло борется с моим холодом, и я хотел этого — её боли, её света, что я мог бы погасить. — Ты не правда, — прошептала она, и её голос был слабым, но живым, и я видел, как её клинок дрожит, как она стоит между мной и его светом, что звал её. — Ты тень, Гетто. И я… я не знаю, могу ли я тебя вернуть. — Её слова резали, и я почувствовал что-то — тень того, кем я был, — но я сжал лезвие, держа холод, что был моим ответом. — Вернуть? — повторил я её слова, и мой голос был холодным, как лёд, что тек по моим венам, но я наклонился ближе, так близко, что видел, как её зрачки дрожат. — Ты думаешь, я хочу, чтобы меня вернули, Киеми? — Моя улыбка стала шире, острее, и я видел, как её пальцы сжимают клинок, как она борется с собой. — Я не потерянный щенок, что ждёт твоей руки. Я — это правда, что ты не хочешь видеть. Она сглотнула, и её голос был слабым, но твёрдым, как её воля, что я ненавидел и уважал: — Правда? — Она шагнула ко мне, её клинок поднялся чуть выше, но не ударил, и я знал, что она не может, не сейчас. — Твоя правда сжигает всё, Гетто. Деревню, людей, нас. Это не правда — это тьма, что съела тебя. Её глаза горели, и я видел в них её свет, её искру, что Годжо звал, и это резало меня, как нож, что я сам вложил в её руки. Я хмыкнул, и звук был резким, как треск ветки в тишине. — Съела? — Я крутанул лезвие в руке, чувствуя, как его холод впивается в кожу, и шагнул ещё ближе, так что её клинок почти касался моей груди, но я не боялся. — Это ты проглотила их ложь, Киеми. Его ложь. Я кивнул в сторону, где синий свет Годжо рвался к нам, его крик — "Киеми!" — резал ночь, и я видел, как её взгляд дрогнул, как она слышит его, но не уходит. — Он держит тебя в клетке света, и ты думаешь, это свобода? — Ты не знаешь его, — сказала она, и её голос стал твёрже, но я видел, как её рука дрожит, как она стоит на грани, и это было моим. — Ты не знаешь меня, Гетто. Не теперь. Я не та, что была с тобой, и ты… ты не тот, кого я любила. — Её слова были как удар, и я почувствовал что-то — тень боли, что я задавил, — но моя насмешка не дрогнула. — Любила, — повторил я, и мой голос был низким, почти мягким, но с этой остротой, что я точил годами. — И всё ещё любишь, да? Поэтому твой клинок дрожит, поэтому ты стоишь здесь, а не с ним. Я наклонился так близко, что её дыхание коснулось меня, тёплое, живое, и я ненавидел, как оно тянет меня, как оно напоминает мне о том, что я сжёг. — Ты можешь ударить, Киеми. Но ты не сделаешь этого. Не пока видишь меня. Она замерла, её глаза были полны бури — любви, боли, гнева, — и я знал, что она на краю, как я был когда-то. Проклятия ревели вокруг, их тени кружили, но я слышал только её, видел только её, и знал, что этот момент — наш, даже если он убьёт нас. — Ударь, — шепнул я, и моя улыбка была холодной, как луна над нами. — Или иди со мной, и я покажу тебе, что такое правда.