Между светом и тьмой

Его слова резали меня, как лезвие, что он держал, — холодные, острые, и я чувствовала, как они впиваются в моё сердце, где всё ещё жила его тень. Гетто стоял так близко, что я видела каждую черту его лица — глаза, что когда-то были тёплыми, теперь горели льдом, насмешка, что кривила его губы, и лезвие, что блестело между нами, как граница, которую я не знала, как переступить. Проклятия ревели вокруг, их крылья гудели, но я слышала только его голос, видела только его, и ночь сжималась вокруг нас, как будто хотела проглотить всё, что я знала. — Ударь, — шепнул он, и его улыбка была холодной, как луна, что висела над нами. — Или иди со мной, и я покажу тебе, что такое правда. — Его слова были вызовом, ножом, что он вонзал в мои сомнения, и я чувствовала, как они рвут меня — Годжо, его крик, его тепло, что звал меня назад, и Гетто, его холод, что держал меня здесь, как цепи, которые я сама надела. Моя рука сжала клинок, пальцы дрожали, и я смотрела в его глаза, ища того, кем он был — того, кто смеялся со мной, кто держал меня в ночи, когда мир был проще. Но он был тенью, и всё же эта тень была моей, и я ненавидела себя за то, что не могла отвести взгляд. — Правда? — переспросила я, и мой голос был хриплым, но твёрже, чем я чувствовала. — Твоя правда — это пепел, Гетто. Это боль, что ты принёс. Ты думаешь, я пойду за этим? Он хмыкнул, и этот звук был как лёд, что трещал под ногами. — Пепел? — сказал он, и его глаза сузились, но насмешка не ушла. — А его свет — это что, Киеми? Клетка, что он построил для тебя. Ты думаешь, он спасёт тебя? Ты думаешь, он знает тебя, как знал я? Он наклонился ближе, его дыхание было холодным, но оно касалось моей кожи, и я чувствовала, как моё сердце сбивается, как его слова находят старые раны, что я пыталась забыть. — Ты не знаешь меня, — сказала я, и мой голос дрогнул, но я шагнула вперёд, так что мой клинок почти касался его груди, и я видела, как его улыбка становится шире, как будто он ждал этого. — Не теперь, Гетто. Ты ушёл, ты выбрал это, и я… я не твоя, чтобы забирать. — Мои глаза горели, слёзы жгли их, но я не дала им упасть, потому что я знала — если я сломаюсь, он выиграет. — Не моя? — переспросил он, и его голос стал тише, но острее, как лезвие, что он держал. — Тогда почему ты здесь, Киеми? Почему не с ним, с его светом, что кричит тебе бежать? — Он кивнул в сторону Годжо и я чувствовала, как его тепло тянет меня, но я не могла отвести взгляд от Гетто, от его глаз, что держали меня, как три года назад. — Потому что я должна знать, — прошептала я, и мой голос был слабым, но живым. — Я должна знать, остался ли в тебе хоть кусочек того, кого я любила. Или ты только эта тьма, что хочет сломать всё. Мой клинок дрожал, и я видела, как его взгляд меняется — тень чего-то, что могло быть болью, мелькнула в его глазах, но она утонула в его холоде, и я знала, что он не даст мне ответа, которого я хочу. Он шагнул ещё ближе, так что мой клинок коснулся его куртки, но он не отшатнулся, и его голос был почти мягким, но с этой насмешкой, что я ненавидела: — Любила, — повторил он, и его глаза держали мои, как будто он видел всё, что я прятала. — И всё ещё любишь, Киеми. Поэтому ты не ударишь. Поэтому ты стоишь здесь, а не бежишь к нему. — Его рука поднялась, медленно, и я знала, что он мог бы ударить, но он просто смотрел, и я чувствовала, как его холод борется с моим теплом, как он тянет меня в свою тьму. — Я не твоя, — сказала я, и мой голос был твёрдым, но слёзы всё же скользнули по щекам, и я ненавидела их, ненавидела себя за них. — И я не его. Я — это я, Гетто, и я не дам тебе забрать меня. Я сжала клинок, чувствуя, как его острие впивается в его куртку, но я не ударила, и он знал это, я видела это в его улыбке, что резала меня глубже, чем его слова. Проклятия ревели вокруг, их тени кружили, и я слышала Годжо — его крик, его свет, что рвался ближе, — но я стояла здесь, перед Гетто, и знала, что этот выбор — мой, и он ломал меня, как ничто другое.

***

Его слова повисли между нами, как холодный ветер, что резал кожу, и я чувствовала, как они цепляются ко мне, как проклятия, что ревели вокруг. Гетто смотрел на меня, его глаза — тёмные, с этой насмешкой, что я ненавидела, — держали мои, и я видела в них тень того, кем он был, но она тонула в его холоде, как звезда в ночи. Мой клинок касался его куртки, острие дрожало, и я знала, что он прав — я не ударила, не могла, и это рвало меня, как когти, что я отбивала всю ночь. — Я не твоя, — повторила я, и мой голос был твёрже, чем я ожидала, но слёзы жгли щёки, и я ненавидела их, ненавидела себя за слабость, что он видел. — И я не сломаюсь, Гетто. Ты не заберёшь меня, не так. — Я сжала клинок, чувствуя, как его рукоять впивается в ладонь, и сделала шаг назад, пытаясь разорвать этот холод, что тянул меня к нему, как три года назад. Он хмыкнул, и его улыбка стала острее, как лезвие, что он держал неподвижно. — Не сломаешься? — сказал он, и его голос был низким, почти мягким, но с этой насмешкой, что резала глубже слов. — Ты уже ломаешься, Киеми. Я вижу это — в твоих глазах, в твоём клинке, что не знает, куда бить. — Он шагнул ко мне, и я почувствовала, как воздух сжимается, как его тень давит, но я не отступила снова, не могла дать ему этого. — Ты ошибаешься, — сказала я, и мой голос дрогнул, но я подняла клинок выше, так что он смотрел на его острие, а не на меня. — Я не твоя правда, Гетто. И я не его клетка. Я сражаюсь за себя, за тех, кто ещё держится там. — Я кивнула в сторону, где синий свет Годжо рвал небо, где крики Мегуми и рычание его шикигами доносились сквозь хаос, и я чувствовала их — их тепло, их волю, что держали меня, даже когда я стояла здесь, перед ним. Его взгляд сузился, и я видела, как что-то мелькнуло в нём — гнев, или боль, или что-то, что он задавил, как я давила свои слёзы. — За себя? — переспросил он, и его голос стал холоднее, как лёд, что трещал под ногами. — Ты сражаешься за них, Киеми. За его свет, что ослепил тебя. Но ты знаешь, что он не спасёт тебя от правды. Он поднял руку, медленно, и я напряглась, ожидая удара, но он просто коснулся воздуха между нами, как будто хотел поймать моё тепло, и я почувствовала, как моё сердце сбивается, как его холод тянет меня в пропасть. — Хватит, — выдохнула я, и мой голос был резким, как клинок, что я держала. — Ты не знаешь, что спасёт меня, Гетто. Ты выбрал тьму, а я… я всё ещё ищу свет, даже если он жжёт. — Я шагнула вперёд, так что мой клинок прижался к его груди, и я видела, как его глаза вспыхнули, как он ждёт, что я сделаю, но я не знала, смогу ли ударить, смогу ли убить его, или себя, если сделаю это. Проклятия вокруг нас взревели громче, их тени кружили, и я услышала Годжо — его крик был ближе, отчаяннее, и я знала, что он рвётся ко мне, что его свет ищет меня. Но я смотрела на Гетто, на его лицо, что было моим и чужим, и чувствовала, как время замирает, как этот выбор — ударить или уйти — ломает меня. — Уйди, — прошептала я, и мой голос был слабым, но живым. — Уйди, или я сделаю это, Гетто. Я не хочу, но сделаю. Он смотрел на меня, долго, и его улыбка стала другой — не насмешкой, а чем-то, что я не могла понять, как тень сожаления, что он не дал мне увидеть. — Сделаешь? — сказал он, и его голос был тише, но острым, как лезвие. — Тогда делай, Киеми. Но знай — ты не избавишься от моей тени, даже если прольёшь мою кровь. Он не двигался, его лезвие было опущено, и я знала, что он ждёт, что он даёт мне этот выбор, и я ненавидела его за это, за всё, что он сделал со мной. Я сжала клинок, чувствуя, как слёзы падают, как Годжо кричит ближе, и знала, что должна решить — сейчас, или потеряю себя в его тени навсегда.