Между светом и тьмой

Её клинок упирался в мою грудь, острие царапало ткань, и я чувствовал, как оно дрожит — не от силы, а от её слабости, что я знал лучше, чем она сама. Киеми стояла передо мной, её глаза горели смесью боли и гнева, слёзы блестели на щеках, и я видел, как её руки трясутся, как её воля рвётся под моим взглядом. Проклятия ревели вокруг, их крылья гудели, как буря, что я вызвал, но здесь, в этом пузыре, где мы стояли, ночь была тихой, как её дыхание, что я ловил, как три года назад. Она не ударит, я знал это, и моя насмешка была моим лезвием, что резало её глубже, чем сталь.

***

Я наклонился ближе, так близко, что видел, как её зрачки дрожат, как её тепло — то, что я помнил — борется с моим холодом. — Ты не убьёшь меня, Киеми, — сказал я, и мой голос был низким, с этой насмешкой, что я точил годами. — Потому что ты всё ещё любишь меня. Мои слова были ядом, что я вливал в её сомнения, и я видел, как её лицо меняется — боль, страх, что-то, что она ненавидела в себе, и это было моим триумфом, моим способом держать её, даже если она стояла с клинком у моего сердца. Она сглотнула, её губы дрогнули, и я знал, что она хочет ответить, но её голос застрял, как птица в клетке, что я построил. Её клинок нажал чуть сильнее, царапая кожу под курткой, но он был слабым, как её решимость, и я улыбался, холодно, как луна, что висела над нами. — Давай, — шепнул я, и мои глаза держали её, как цепи, что я хотел на неё надеть. — Ударь, если я ошибаюсь. Но ты не сделаешь этого, правда? И тогда я услышал его — шаги, резкие, тяжёлые, и синий свет, что рвался через тени, как нож сквозь ткань. Годжо. Его энергия была как огонь, что я ненавидел, и я знал, что он здесь, прежде чем увидел его. Он остановился в пяти шагах, его глаза горели синим, и я видел, как его кулаки сжаты, как воздух вокруг него дрожит, готовый разнести всё. — Отойди от неё, Гетто, — прорычал он, и его голос был низким, как гром, что он нёс в себе. — Это между нами. Оставь её. Я хмыкнул, не отводя взгляда от Киеми, чувствуя, как её клинок дрожит сильнее, как она слышит его, но не смотрит, не уходит. — Между нами? — переспросил я, и моя насмешка стала глубже, острее. — Нет, Годжо. Это между мной и ею. Ты просто тень, что думает, что может её удержать. — Я наклонился ещё ближе к ней, игнорируя его, и шепнул, так чтобы только она слышала: — Видишь? Он пришёл, но ты всё ещё смотришь на меня. Её глаза вспыхнули, и она наконец заговорила, её голос был хриплым, но живым: — Ты ошибаешься, Гетто. — Она сжала клинок, и я почувствовал, как острие впивается глубже, но не до крови, не до конца. — Я не твоя, и не его. Я здесь, чтобы остановить тебя, даже если это разорвёт меня. Её слёзы падали, но она держала мой взгляд, и я видел, как её воля борется, как она стоит на грани, и это было красиво, даже если я хотел её сломать. Годжо шагнул ближе, и я почувствовал, как его сила сжимает воздух, как его свет рвётся ко мне, но я не смотрел на него — только на неё. — Киеми, отойди, — сказал он, и его голос был твёрдым, но я слышал в нём страх, что он не показывал, страх за неё, что был его слабостью. — Ты не должна это делать. Я разберусь с ним. Он поднял руку, и я видел, как синий свет собирается в его пальцах, готовый ударить, но она не двигалась, её клинок всё ещё был у моей груди, и я знал, что она не уйдёт, не пока я держу её взгляд. — Разберёшься? — сказал я, и мой голос был холодным, как лезвие в моей руке, и я наконец посмотрел на него, мои глаза сузились, но насмешка не ушла. — Ты не можешь разобраться даже с самим собой, Годжо. Ты думаешь, что спасёшь её? Она не твоя, чтобы спасать. — Я повернулся к ней, чувствуя, как её дыхание сбивается, как её клинок дрожит, и добавил: — Скажи ему, Киеми. Скажи, что ты не его искра. Что ты всё ещё моя. Она вздрогнула, и её голос был слабым, но резким, как её клинок: — Хватит, Гетто. — Она шагнула назад, но клинок не опустила, и её глаза метнулись к Годжо, потом обратно ко мне, и я видел, как она рвётся, как её сердце ломается. — Я не твоя, и я не хочу быть ничьей. Я хочу, чтобы ты остановился. Чтобы эта тьма ушла. Годжо шагнул ещё ближе, теперь в трёх шагах, и его голос был как сталь: — Она сказала, хватит. — Он смотрел на меня, и я видел, как его ярость кипит, как его свет готов разнести меня, но он ждал, потому что она была здесь, потому что он боялся за неё. — Киеми, отойди. Я не дам ему тронуть тебя. — Его глаза нашли её, и я видел, как он пытается дотянуться до неё, как он хочет забрать её от меня, и это было моим лезвием, что я мог повернуть. — Тронуть? — сказал я, и моя улыбка стала шире, холоднее. — Я не трогаю её, Годжо. Она сама здесь, сама держит клинок, сама смотрит на меня. Ты видишь это, да? — Я наклонился к ней снова, игнорируя его, и шепнул: — Он боится, Киеми. Боится, что ты выберешь меня. И ты ведь можешь, правда? Один шаг, и я покажу тебе всё, что он скрывает. Её глаза расширились, и она сжала клинок так сильно, что её пальцы побелели, но она не ударила, и я знал, что выиграл этот момент, даже если его свет был ближе, чем я хотел.