Между светом и тьмой

Его слова были как яд, что просачивался в мои вены, — холодные, острые, и я чувствовала, как они находят правду, что я прятала даже от себя. Гетто стоял передо мной, его глаза горели тьмой, но в них была тень того, кем он был, и я ненавидела, как эта тень цеплялась ко мне, как она шептала, что я могу выбрать его, что я всё ещё люблю его. Мой клинок упирался в его грудь, мои руки дрожали, и я знала, что он прав — где-то глубоко, в самой тёмной части меня, я хотела шагнуть к нему, к его холоду, к тому, что было моим три года назад. Но я не могла. Даже если всё во мне кричало об этом, я не могла.

***

Проклятия ревели вокруг, их крылья гудели, как буря, но здесь, между нами, было тихо, как будто ночь держала дыхание. Годжо был рядом — в трёх шагах, его синий свет рвался через тени, и я слышала его голос, резкий, тёплый: — Киеми, отойди. Я не дам ему тронуть тебя. — Его слова были как якорь, что тянул меня назад, к свету, что он нёс, и я чувствовала, как его тепло борется с холодом Гетто, как оно держит меня, даже когда я стою на грани. — Ты слышишь его? — сказал Гетто, и его голос был низким, с этой насмешкой, что резала меня глубже, чем его лезвие могло бы. — Он боится, Киеми. Боится, что ты выберешь меня. Один шаг, и я покажу тебе всё, что он скрывает. Его глаза держали мои, и я видела в них эту тьму, но и его — того, кто держал меня в ночи, чей смех был моим домом, и это рвало меня, как когти, что я отбивала всю ночь. Он был прав — я могла выбрать его, могла шагнуть в его тень, потому что часть меня всё ещё любила его, всё ещё помнила его тепло, даже если оно стало льдом. Но я не могла. Я смотрела на него, на его лицо, что было моим и чужим, и чувствовала, как слёзы жгут щёки, как моя грудь сжимается, потому что я знала — если я выберу его, я потеряю себя, потеряю всё, что я строила после него. — Ты ошибаешься, — сказала я, и мой голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что я держала. — Я не выберу тебя, Гетто. Даже если хочу. Даже если всё во мне кричит об этом. — Мои слова резали меня саму, и я видела, как его глаза сузились, как его насмешка дрогнула, но я не остановилась. — Ты — тень, что я любила, но я не могу пойти за ней. Не теперь. Годжо шагнул ближе, и я почувствовала, как его свет касается меня, как его тепло обнимает меня, даже через этот хаос. — Киеми, ты не одна, — сказал он, и его голос был мягким, но сильным, как его рука, что могла бы держать меня, если бы я позволила. — Отойди. Я здесь. Его глаза нашли мои, и я видела в них эту боль, эту решимость, и знала, что он имеет для меня значение — больше, чем я могла сказать, больше, чем я могла понять. Он был моим светом, моим якорем, что не давал мне упасть в тьму Гетто, и я ненавидела, как это разрывало меня, как я стояла между ними, между светом и тьмой, что оба звали меня. — Он врёт тебе, — сказал Гетто, и его голос стал острее, как лезвие, что он поднял чуть выше, но не ударил. — Его свет — это клетка, Киеми. Ты знаешь это. Ты чувствовала это, когда он оставил тебя, когда они все оставили тебя. Я — правда, что ты боишься. Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание, холодное, как ночь, и мои руки дрожали сильнее, потому что он был прав — я боялась, боялась, что его правда может быть моей, что я могу утонуть в ней. — Хватит, — сказала я, и мой голос был резким, как треск ветки, что я сломала в себе. — Ты не моя правда, Гетто. И он… — я бросила взгляд на Годжо, и мои глаза нашли его, синие, горящие, и я знала, что он видит меня, всю меня, — он не клетка. Он — свет, что я выбрала, даже если он жжёт. Мой клинок нажал сильнее, царапая его куртку, и я видела, как его лицо меняется, как тень боли мелькает в его глазах, но я не отступила. — Я не твоя, Гетто. И я не могу спасти тебя, даже если хочу. Годжо шагнул ещё ближе, теперь в шаге от нас, и его голос был как сталь: — Она сказала, хватит. — Он смотрел на Гетто, и я видела, как его кулаки сжаты, как его свет готов рвануться, но он ждал, потому что я была здесь, потому что он знал, что этот выбор — мой. — Киеми, ты сделала всё, что могла. Отойди. Я не дам ему забрать тебя. — Его слова были тёплыми, как его свет, и я чувствовала, как они тянут меня, как они дают мне силы, даже когда мои ноги дрожали, даже когда тьма Гетто была так близко. — Забрать? — сказал Гетто, и его насмешка вернулась, холодная, как лёд. — Она сама здесь, Годжо. Сама держит клинок. Ты видишь это, да? Она не твоя искра, не теперь. Он посмотрел на меня, и его глаза были как пропасть, что звала меня, и я знала, что он хочет, чтобы я упала, чтобы я выбрала его, даже если это убьёт меня. — Я не твоя, — повторила я, и мой голос был слабым, но живым, и я шагнула назад, опуская клинок, но не отводя взгляда. — И я не его. Я — это я, Гетто, и я выберу свет, даже если он разорвёт меня. Мои слёзы падали, но я смотрела на него, на Годжо, и знала, что стою между ними, между светом и тьмой, и что мой выбор — это всё, что у меня есть.