Между светом и тьмой

Мой свет рвался из меня, синий, как буря, что я держал в себе, и я стоял так близко к ним, что чувствовал её дыхание, её тепло, даже через хаос, что ревел вокруг. Проклятия кружили, их когти сверкали в лунном свете, но я не смотрел на них — мои глаза были прикованы к ней, к моей Киеми, что держала клинок перед Гетто, её руки дрожали, но воля горела, как пламя, что я не мог погасить. Он стоял напротив, его насмешка была как яд, что я хотел бы выжечь, и я знал, что должен защитить её, забрать её от этой тени, что рвала её, как нож, что я не успел остановить.

***

— Киеми, отойди, — сказал я, и мой голос был резким, как треск льда, но внутри я чувствовал, как страх цепляется ко мне, как мысль, что она может не уйти, может посмотреть на него и увидеть не меня. — Это не твоя война. Я закончу это. Мои пальцы сжались, воздух вокруг меня задрожал, и я был готов рвануться к нему, разнести его тьму, даже если она будет последним, что я увижу. Проклятие рванулось сбоку, его крыло хлестнуло, и я щёлкнул пальцами — синий свет разрезал его, как бумагу, но я не отвёл взгляда от неё, от него, от этого момента, что мог всё сломать. Она посмотрела на меня, её глаза — тёмные, полные бури — нашли мои, и я видел в них эту силу, что я любил, но и боль, что я ненавидел. — Нет, Годжо, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что она снова подняла, повернувшись к Гетто. — Это моя битва. Я должна встретить его, должна остановить его. Её слова были как удар, и я замер, чувствуя, как грудь сжимается, потому что я хотел взять эту тень на себя, хотел спасти её от него, от самой себя, но она стояла там, её спина прямая, и я знал, что не могу отнять у неё это. — Киеми, послушай, — начал я, и мой голос был мягче, но отчаяннее, потому что я видел, как она смотрит на него, как её клинок дрожит, но не опускается. — Ты не обязана делать это одна. Он хочет сломать тебя, хочет забрать тебя, и я… я не переживу, если он это сделает. — Моя рука поднялась, синий свет собрался в пальцах, и я шагнул ближе, готовый рвануться к нему, раздавить его, даже если она будет ненавидеть меня за это. Проклятия ревели, их тени падали, но я видел только её, только его, и знал, что не отдам её. Но она шагнула вперёд, её клинок сверкнул, и она ударила — быстро, как молния, что я помнил, и Гетто отступил, его лезвие встретило её, металл зазвенел, как её голос, что резал меня. — Это моё, Годжо, — сказала она, не глядя на меня, и её голос был полон боли, но силы, что я не мог не уважать. — Его тень — моя. Я не могу дать тебе сражаться за меня, не теперь. — Она била снова, её движения были точными, но я видел, как её руки дрожат, как она борется не только с ним, но и с собой, и это убивало меня. Гетто улыбнулся, его насмешка была как холод, что я ненавидел. — Твоя битва? — сказал он, и его голос был низким, с этой насмешкой, что резала её, как меня. — Ты не можешь остановить меня, Киеми. Ты не ударила тогда, не ударишь и теперь. — Он увернулся, его лезвие сверкнуло, и я видел, как он играет с ней, как он хочет сломать её, и моя ярость вспыхнула, как огонь, что я не мог сдержать. — Заткнись! — прорычал я, и мой голос был как гром, что рвался из меня. Я шагнул вперёд, воздух сжался, и проклятие, что лезло к нам, лопнуло, его кровь брызнула, но я смотрел на него, на неё. — Она не твоя, Гетто. И я не дам тебе тронуть её, даже если она хочет это сделать сама. — Мои кулаки дрожали, и я знал, что мог бы рвануться к нему, разнести его, но её слова — "моя битва" — держали меня, как её взгляд, что я не мог забыть. Она ударила снова, её клинок был быстрее, и я видел, как Гетто отступает, как его насмешка становится тоньше, и знал, что она сильнее, чем он думает. — Я не хочу убивать тебя, Гетто, — сказала она, и её голос был хриплым, полным слёз, что я чувствовал в себе. — Но я не дам тебе продолжать. Не так. — Её клинок рубанул воздух, и я видел, как она сражается, как её свет рвётся через его тьму, и я ненавидел себя за то, что стою здесь, за то, что не могу забрать её боль. Я шагнул ближе, готовый рвануться, если она споткнётся, если он ударит, и шепнул: — Киеми, ты сильнее, чем он знает. — Мой голос был слабым, но живым, и я смотрел на неё, на её силу, на её волю, что горела ярче моего света, и знал, что буду с ней, даже если она не даст мне сражаться. Проклятия ревели, их тени падали, но я видел только её, только её бой, и знал, что не отдам её, даже если это её битва.