Между светом и тьмой

Наш бой был танцем — не тем, что мы знали когда-то, мягким и тёплым, а острым, как лезвия, что пели между нами, как тени, что кружились под луной. Киеми рвалась ко мне, её клинок сверкал, окружённый голубым пламенем, что резало мою тьму, и я отвечал, мои шаги были плавными, как дым, что я вызывал, как холод, что стал мной. Проклятия ревели вокруг, их крылья гудели, но я не слышал их — только её дыхание, её голос, что резал меня глубже, чем её сталь, и видел только её глаза, что горели болью и силой, которые я хотел бы погасить и сохранить.

***

Её клинок рубанул сверху, голубое пламя рванулось, как волна, и я отступил, мой дым собрался в щит, что поглотил её свет, но искры полетели, жгучие, как её слова, что всё ещё звучали во мне — "моя настоящая любовь стала моим врагом". Я блокировал её следующий удар, моё лезвие встретило её, металл зазвенел, и я почувствовал, как её энергия давит, как её тепло пробирается сквозь мой холод, как оно напоминает мне о том, что я сжёг. — Ты всё ещё думаешь, что можешь остановить меня? — сказал я, и мой голос был низким, с этой насмешкой, что была моим щитом, но внутри я чувствовал укол, что не хотел признавать. Она рванулась вперёд, её шаги были лёгкими, как в танце, что мы забыли, и её клинок сверкнул, голубое пламя хлестнуло ко мне, как плеть. — Я не думаю, Гетто, — сказала она, и её голос был хриплым, полным слёз, но острым, как её удар, что целился в моё плечо. — Я знаю, что должна! Я крутанулся, мой дым рванулся, как змея, и отбил её клинок, но её пламя резануло мой рукав, оставив жгучий след, и я стиснул зубы, чувствуя, как её свет достаёт меня, как он режет глубже, чем я хотел. Наш танец был яростным — она кружились, её клинок пел, каждый удар был шагом, что она делала ко мне, и я отвечал, мой дым взвивался, как тени, что хотели укрыть её свет. Я рванулся к ней, моё лезвие сверкнуло, чёрный дым рванулся вперёд, как буря, что хотела утопить её, и она блокировала, её пламя вспыхнуло, разрывая мой дым, и искры полетели, как звёзды, что мы потеряли. — Ты всё ещё любишь меня, — сказал я, и мой голос был холодным, но в нём была тень чего-то, что я ненавидел — надежды, что я задавил. — Поэтому ты бьёшь так слабо, Киеми. Поэтому ты не можешь закончить это. Её глаза вспыхнули, и она рванулась ко мне, её клинок был быстрее, голубое пламя окружило её, как крылья, что я хотел бы сломать. — Слабо? — крикнула она, и её голос был как гром, что рвался из неё, полным боли, что я дал ей. — Я бью, чтобы спасти тебя, Гетто! Даже если ты этого не хочешь! Её клинок рубанул по моему боку, и я почувствовал, как кровь течёт, горячая, но я не отступил, моё лезвие ответило, дым хлестнул по её ногам, и она споткнулась, но вскочила, её пламя вспыхнуло ярче, как её воля, что я ненавидел и уважал. Я шагнул вперёд, мой дым собрался в волну, что рванулась к ней, и она прыгнула, её клинок разрезал его, голубое пламя рвалось ко мне, как её сердце, что я знал. — Спасти? — сказал я, и моя насмешка стала глубже, но мои глаза держали её, и я видел её слёзы, что падали, как капли, что я хотел бы поймать. — Ты не можешь спасти то, что выбрало тьму, Киеми. Но ты можешь присоединиться ко мне. — Я ударил, моё лезвие сверкнуло, и дым рванулся, как когти, что цеплялись к ней, но она блокировала, её пламя вспыхнуло, и сила удара отбросила нас обоих назад. Я отступил, мои ботинки скользнули по земле, и я чувствовал, как кровь капает из раны, как её свет жжёт меня, но я улыбался, потому что это был наш танец, и я не хотел его конца. — Ты всё ещё та же, — сказал я, и мой голос был тише, но острым, как лезвие, что я поднял. — Всё ещё веришь в свет, что он тебе лгал. — Я рванулся к ней, мой дым вспыхнул, как буря, и её клинок встретил меня, голубое пламя рвалось, и наши силы сцепились, как мы сами — любовь, что стала войной. — Ты не знаешь, во что я верю, — сказала она, и её голос был слабым, но живым, как её пламя, что резало мой дым, и она рванулась ко мне, её клинок был как звезда, что падала. — Я верю в себя, Гетто, даже если ты забыл, как это! Её удар был быстрее, и я блокировал, но её пламя резануло мою руку, и я отступил, чувствуя, как боль пронзает меня, как её слова рвут меня, как её свет, что я хотел бы погасить. Наши клинки сцепились снова, дым против пламени, и мы кружились, наши шаги были ритмом, что ломал нас обоих. Я видел её — уставшую, с кровью на щеке, с глазами, что горели, — и знал, что она не сдастся, как я не сдамся, даже если этот танец убьёт нас. — Тогда докажи, — шепнул я, и мой голос был холодным, но в нём была тень того, кем я был, и я ударил, мой дым рванулся, как ночь, что хотела её свет.

***

Наш танец был яростным, как пламя, что пожирает ночь, и я кружился с ней, с Киеми, чей клинок сверкал голубым огнём, что резал мою тьму, как её слова резали моё сердце. Её шаги были лёгкими, но точными, каждый удар — нотой в мелодии, что мы ткали из стали и крови, и я отвечал, мой чёрный дым взвивался, как тень, что хотела обнять её свет, даже если он жёг меня. Проклятия выли вокруг, их когти цеплялись за края нашего мира, но я не видел их — только её, её глаза, что горели болью и силой, её лицо, покрытое пылью и слезами, что я хотел бы стереть, но не мог, не теперь. Она рванулась ко мне, её клинок рубанул воздух, голубое пламя вспыхнуло, как звезда, что падает в мои руки, и я отступил, мой дым собрался в завесу, что поглотила её свет, но искры хлестнули по моему лицу, острые, как её голос, что всё ещё звучал во мне — "моя настоящая любовь стала моим врагом". — Ты всё ещё веришь, что победишь? — сказал я, и мой голос был холодным, с этой насмешкой, что я держал, как лезвие, но её пламя ранило меня, и я чувствовал, как её тепло пробирается сквозь мой холод, как оно зовёт меня, как три года назад. Её клинок сверкнул снова, голубое пламя рванулось, как буря, и она крикнула, её голос был хриплым, но живым: — Я не верю, Гетто, я знаю! — Она рванулась вперёд, её энергия хлестнула, и я блокировал, моё лезвие встретило её, металл зазвенел, как струна, что лопнула в моём сердце. Её пламя резануло мой рукав, оставив кровь, и я стиснул зубы, но не отступил, мой дым рванулся, как когти, что цеплялись к ней, и она споткнулась, её ботинки скользнули по развороченной земле, но она вскочила, её свет горел ярче, как её воля, что я ненавидел и жаждал. Наш танец ускорился — её клинок пел, голубое пламя кружилось, как крылья, что я хотел бы сломать, и мой дым был тенью, что гналась за ней, как я гнался за её сердцем. Я рванулся к ней, моё лезвие сверкнуло, чёрный дым рванулся вперёд, как волна, что хотела утопить её, и она блокировала, её пламя вспыхнуло, разрывая мой дым, и искры полетели, как её слёзы, что я видел, но не мог поймать. — Ты всё ещё моя, Киеми, — сказал я, и мой голос был острым, как лезвие, что я вонзил в воздух, но в нём была тень боли, что я задавил. — Даже если ты бьёшь меня, даже если ты ненавидишь меня, ты танцуешь со мной. Её глаза вспыхнули, и она рванулась ко мне, её клинок был быстрее, голубое пламя окружило её, как ореол, что я хотел бы погасить. — Танцую? — сказала она, и её голос был полным гнева, что рвался из неё, как её свет, что резал мой дым. — Это не танец, Гетто, это война, что ты начал! Её клинок рубанул по моему второму боку, и я почувствовал, как кровь течёт, горячая, но я крутанулся, мой дым хлестнул по её ногам, и она пошатнулась, её пламя дрогнуло, но она держалась, её клинок был твёрд, как её слова, что рвали меня. Я шагнул вперёд, мой дым взвился, как ночь, что хотела её свет, и моё лезвие сверкнуло, чёрная энергия рванулась, как буря, что цеплялась к ней. — Война? — сказал я, и моя насмешка была глубже, но мои глаза держали её, и я видел, как её грудь вздымается, как её силы тают, но она не сдаётся. — Это любовь, Киеми, что ты не можешь убить. Поэтому ты всё ещё здесь, поэтому ты не побеждаешь. — Я ударил, мой дым рванулся, как когти, что хотели её сердце, но она прыгнула, её клинок разрезал его, и голубое пламя хлестнуло по моей груди, оставив жгучий след. Моя кровь капала, но я улыбался, потому что это был наш танец, и я не хотел его конца, даже если её свет ранил меня, даже если её тепло было моим ядом. — Ты всё ещё видишь меня, — шепнул я, и мой голос был тише, но острым, как лезвие, что я поднял. — Не его, не их, а меня. И это моя победа, даже если ты прольёшь мою кровь. Я рванулся к ней, мой дым вспыхнул, как буря, что хотела её свет, и наши клинки сцепились, дым против пламени, и я был так близко, что чувствовал её дыхание, её слёзы, её силу, что ломала нас обоих. — Ты ошибаешься, — сказала она, и её голос был слабым, но живым, как её пламя, что рвалось ко мне, голубой свет вспыхнул, разрывая мой дым, и она надавила, её клинок был ближе, чем я хотел. — Я вижу тебя, Гетто, но не так, как ты хочешь. Я вижу тень, что я любила, и я убью её, если должна! — Её пламя рванулось, как волна, и я отступил, чувствуя, как её свет режет меня, как её слова рвут меня, как её танец — наш танец — был концом, что я не хотел, но не мог остановить.