Между светом и тьмой

Наш танец пылал, как огонь, что пожирает ночь, и я кружился с ней, с Киеми, чей клинок был молнией, а голубое пламя — её сердцем, что рвалось ко мне, даже когда она ненавидела меня. Её шаги были ритмом, что вёл нас, её удары — стихами, что мы писали сталью, и я отвечал, мой чёрный дым взвивался, как тень, что хотела поймать её свет, даже если он резал меня до кости. Проклятия выли, их когти цеплялись за края нашего мира, но я видел только её — её глаза, полные слёз и огня, её лицо, где пыль мешалась с кровью, и её силу, что я хотел бы сломать и держать вечно.

***

Она рванулась ко мне, её клинок сверкнул, голубое пламя хлестнуло, как буря, что могла бы сжечь меня, и я отступил, мой дым собрался в щит, что поглотил её свет, но её энергия жгла, как её слова — "моя настоящая любовь стала моим врагом" — что всё ещё звучали во мне, как эхо, что я ненавидел. — Ты всё ещё думаешь, что твой свет сильнее? — сказал я, и мой голос был холодным, с этой насмешкой, что была моим лезвием, но её пламя ранило меня, и я чувствовал, как её тепло цепляется ко мне, как память, что я сжёг, но не забыл. Её клинок рубанул снова, голубое пламя рванулось, как волна, и она крикнула, её голос был хриплым, но острым: — Это не о силе, Гетто! Это о том, что я не дам тебе забрать меня! — Она рванулась вперёд, её энергия вспыхнула, и я блокировал, моё лезвие встретило её, металл зазвенел, как струна, что рвалась в моей груди. Её пламя резануло мою руку, кровь брызнула, и я стиснул зубы, но не отступил, мой дым рванулся, как когти, что хотели её сердце, и она споткнулась, её ботинки скользнули по развороченной земле. Я рванулся к ней, мой дым взвился, как ночь, что хотела её свет, и поймал её — моя рука схватила её запястье, когда она падала, и я притянул её ближе, слишком близко, так что наши лица были в дыхании друг от друга. Её глаза расширились, голубое пламя дрогнуло, и я видел, как её грудь вздымается, как её тепло бьётся против моего холода. — Помнишь, как ты засыпала в моих руках? — шепнул я, и мой голос был низким, интимным, как ночи, что были только нашими, как её дыхание, что я ловил тогда. — Твоё сердце всё ещё знает меня, Киеми, даже если ты врёшь себе. Её лицо вспыхнуло, гнев смешался с болью, и она вырвалась, её клинок сверкнул, голубое пламя рванулось, как её ярость, что резала меня глубже, чем сталь. — Не смей! — крикнула она, и её голос был полным огня, что рвался из неё, как слёзы, что текли по её щекам. — Ты не имеешь права говорить это, Гетто! Ты выбрал тьму, а я… я выбрала свет, что он дал мне! — Она рванулась ко мне, её клинок был быстрее, голубое пламя окружило её, как крылья, и я отступил, её удар задел мою грудь, оставив жгучий разрез, и я почувствовал, как кровь течёт, как её слова рвут меня, как её свет — его свет — бьёт меня. Я хмыкнул, но моя насмешка была тоньше, потому что её слова резали — она говорила о нём, о Годжо, чей свет был её якорем, чья вера держала её, и я ненавидел это, ненавидел, как её глаза вспыхивают, когда она думает о нём. — Его свет? — сказал я, и мой голос был острым, как лезвие, что я поднял, чёрный дым рванулся вперёд, как буря, что хотела её пламя. — Он бросил тебе, Киеми, как они все бросили. Я — правда, что ты боишься. Я рванулся к ней, моё лезвие сверкнуло, дым хлестнул, как плеть, и она блокировала, её пламя вспыхнуло, разрывая мой дым, и искры полетели, как её гнев, что я хотел бы поймать. Наш танец был яростным — её клинок пел, голубое пламя кружилось, как звёзды, что я потерял, и мой дым был тенью, что гналась за ними, как я гнался за ней. — Ты тоже меня бросил, Гетто, — сказала она, и её голос был слабым, но живым, как её свет, что резал мой дым, и она рванулась ко мне, её клинок был как молния, что падала. — Ты тьма, Гетто, а он… он дал мне силы стоять здесь, сражаться с тобой! — Её пламя рванулось, как волна, и я отступил, её клинок вошёл в мой дым, разрывая его, и я почувствовал, как её свет жжёт меня, как её вера в него режет меня глубже, чем её сталь. Я рванулся к ней, мой дым вспыхнул, как ночь, что хотела её сердце, и моё лезвие рубануло сверху, чёрная энергия хлестнула, как когти, что цеплялись к ней. — Силы? — сказал я, и моя насмешка была холодной, но в ней была тень боли, что я ненавидел. — Ты стоишь здесь из-за меня, Киеми, из-за того, что мы были. Он не знает тебя, как я. Я ударил снова, мой дым рванулся, как буря, и она споткнулась, её пламя дрогнуло, но она вскочила, её клинок был быстрее, и голубой свет резанул мою руку, заставив меня пошатнуться. Наши клинки сцепились снова, дым против пламени, и мы кружились, наши шаги были ритмом, что ломал нас обоих. — Он знает меня, — сказала она, и её голос был полным огня, что горел в ней, как её вера в него, что я хотел бы раздавить. — Он знает, кем я стала, Гетто, а ты… ты видишь только ту, кем я была! Её пламя вспыхнуло ярче, и она надавила, её клинок был ближе, чем я хотел, и я видел, как её глаза горят, как её сила борется с моей, как её свет — его свет — был её щитом, что я не мог пробить.