Между светом и тьмой

Мой клинок пылал голубым пламенем, и наш бой с Гетто был танцем — не тем, что мы делили в тишине прошлого, а яростным, как буря, что рвала моё сердце, как его тьма рвала мой свет. Его слова — "Помнишь, как ты засыпала в моих руках?" — всё ещё жгли меня, как его пальцы, что сжали моё запястье мгновение назад, и я ненавидела, как они задели меня, как моё дыхание сбилось, как его холод пробрал меня до кости. Проклятия выли вокруг, их когти цеплялись за ночь, но я видела только его — его глаза, что горели тенью нашей любви, его дым, что хотел поглотить меня, и я сражалась, даже когда каждая клетка кричала остановиться.

***

Я рванулась вперёд, мой клинок сверкнул, голубое пламя рванулось, как волна, что хотела смыть его тьму, и я крикнула, мой голос был хриплым, полным гнева, что кипел во мне: — Не смей говорить о нас, Гетто! — Моя энергия вспыхнула, пламя окружило меня, как крылья, и я рубанула, мой клинок целился в его грудь, но он крутанулся, его чёрный дым взвился, как завеса, что поглотила мой свет, и его лезвие ответило, хлестнув ко мне, как плеть. Я блокировала, но сила удара отбросила меня назад, мои ботинки скользнули по развороченной земле, и боль пронзила руку, но я держалась, потому что не могла дать ему победить. Его насмешка была как лёд, что резал воздух. — О нас? — сказал он, и его голос был низким, с этой остротой, что я ненавидела, но его глаза держали мои, и я видела в них тень того, кем он был, что рвало меня. — Ты всё ещё чувствуешь это, Киеми, даже если врёшь себе. Твоё пламя горит для меня. Он шагнул ко мне, его дым рванулся, как когти, что хотели моё сердце, и я прыгнула в сторону, чувствуя, как его энергия режет воздух там, где я была, и выпустила свою — голубое пламя вспыхнуло, разрывая его дым, и я рванулась к нему, мой клинок был быстрее, чем моя боль. — Ты ошибаешься! — крикнула я, и мой голос был как гром, что рвался из меня, полный слёз, что жгли щёки, но я била, мой клинок рубанул по его плечу, оставив кровь, и я видела, как он морщится, но не отступает. — Мой огонь горит для меня, для тех, кто верит в меня! Я подумала о Годжо — его синий свет, его голос, что звал меня, его вера, что держала меня, даже когда я стояла здесь, перед тенью, что была моей любовью. Его тепло было моим якорем, и я ненавидела, как Гетто пытался украсть его, как он пытался сделать меня своей снова. Наш танец был яростным — мои шаги были лёгкими, как дыхание, что я теряла, мой клинок пел, голубое пламя кружилось, как звёзды, что я хотела бы вернуть. Он рванулся ко мне, его лезвие сверкнуло, чёрный дым рванулся вперёд, как буря, что хотела утопить меня, и я блокировала, моё пламя вспыхнуло, как щит, что разорвал его тень, и искры полетели, как мои слёзы, что я не могла остановить. — Ты всё ещё моя, — сказал он, и его голос был тише, но острым, как лезвие, что он вонзил в воздух. — Даже если ты бьёшь меня, даже если ты выбираешь его, ты моя, потому что я знаю тебя. Я рванулась к нему, мой клинок был быстрее, голубое пламя окружило меня, как ореол, что я носила для себя, для Годжо, для всех, кто был за мной. — Ты знал меня, — сказала я, и мой голос был полным огня, что рвался из меня, как моя вера, что не ломалась. — Но он видит меня, Гетто! Он видит, кем я стала, и он дал мне силы стоять здесь, даже когда ты рвёшь меня! — Мой клинок рубанул по его боку, и он отступил, его кровь капала, но он улыбался, и это ломало меня, потому что я знала — он не сдастся, как я не сдамся. Я рванулась снова, мой танец был отчаянным — голубое пламя вспыхнуло, как буря, что хотела его тьму, и я ударила, мой клинок целился в его грудь, но он блокировал, его дым рванулся, как когти, что цеплялись ко мне, и я споткнулась, моя рука дрожала, но я держала клинок, держала себя. — Почему ты не остановишься? — сказала я, и мой голос был слабым, но живым, как пламя, что горело во мне. — Почему ты заставляешь меня убивать тебя? — Мои слёзы падали, и я ненавидела их, ненавидела его за то, что он делает со мной, за то, что его тень всё ещё моя. Он хмыкнул, и его лезвие сверкнуло, чёрный дым рванулся вперёд, как волна, что хотела мой свет. — Убивать? — сказал он, и его насмешка была глубже, но в его глазах была тень боли, что он прятал. — Ты не можешь, Киеми. Потому что ты всё ещё любишь меня, даже если он держит тебя. Он рванулся ко мне, его клинок был быстрее, и я блокировала, но сила удара отбросила меня назад, и я упала на колено, чувствуя, как боль пронзает тело, как его холод сжимает меня. Я поднялась, моя энергия вспыхнула, голубое пламя окружило меня, как вера, что Годжо дал мне, и я рванулась к нему, мой клинок был как звезда, что падала. — Я люблю свет, что он мне показал, — сказала я, и мой голос был твёрдым, даже через слёзы, даже через боль. — И я убью твою тень, Гетто, ради него, ради себя! Мой клинок вошёл в его дым, разрывая его, и я видела, как он отступает, как его глаза вспыхивают, как наш танец ломает нас, но я не остановилась, потому что это была моя война, моя любовь, мой свет.