Между светом и тьмой

Мой свет рвался из меня, синий, как буря, что я нёс в себе, и проклятия падали, их тени лопались, как пузыри, под моими ударами. Их когти сверкали, крылья гудели, но они не могли тронуть меня — я был яростью, что жгла ночь, и я рвал их, очищая поле вокруг неё, моей Искры, что танцевала со своей тенью в центре этого ада. Пыль и кровь мешались с лунным светом, и я видел их — Киеми и Гетто, их клинки пели, её голубое пламя боролось с его чёрным дымом, и каждый их шаг резал меня, как нож, что я не мог остановить.

***

Я сжал пространство, и последнее проклятие смялось, его визг утонул в тишине, что наступила вокруг них, и я стоял, моя грудь вздымалась, пот заливал глаза, но я не мог отвести взгляд от неё. Их бой был танцем — смертельным, страстным, и я ненавидел, как они кружились, как его глаза держали её, как её пламя рвалось к нему, даже когда она била. Моя кровь кипела, и я хотел рвануться к ним, раздавить его, забрать её, но её слова — "это моя битва" — держали меня, как цепи, что я не хотел ломать. Она рванулась к нему, её клинок сверкнул, голубое пламя вспыхнуло, как звезда, что я любил, и я видел, как она кричит, её голос был хриплым, полным огня: — Я убью твою тень, Гетто, ради себя! — Её слова резанули меня, и я знал, что она говорит о нём, о его тьме, но и обо мне, о свете, что я дал ей, и это было всё, что держало меня, даже когда страх сжимал грудь. Он блокировал, его дым рванулся, как буря, и я видел, как он улыбается, как он играет с ней, и моя ярость росла, как пламя, что я не мог сдержать. Я шагнул ближе, воздух дрожал от моей силы, и видел, как их танец становится быстрее — её пламя кружилось, его дым гнался за ней, и они были так близко, что я чувствовал их энергию, как ток, что бил меня. Она рванулась снова, её клинок был молнией, но он крутанулся, его лезвие сверкнуло, и я увидел, как его дым хлещет, как его клинок режет её руку, и кровь брызнула, алая, как мой страх, что рванулся во мне. Она пошатнулась, её пламя дрогнуло, и я услышал её стон, слабый, но живой, и это сломало меня. — Киеми! — крикнул я, и мой голос был громом, что рвался из меня, и я рванулся вперёд, мой свет вспыхнул, синий, острый, как лезвие, что я нёс для него. Я был между ними в миг, моя рука сжала пространство, и его дым смялся, его лезвие отлетело, и я стоял перед ним, мои глаза горели, как мой свет, что хотел раздавить его. — Ты не тронешь её, Гетто, — прорычал я, и мой голос был низким, как рычание, что кипело во мне. — Это конец твоей тени. Он хмыкнул, его насмешка была как лёд, что я хотел бы расколоть. — Её тень, Годжо, — сказал он, и его глаза сузились, но он смотрел на неё, не на меня. — Ты не можешь забрать её бой, даже если боишься. — Его слова резали, и я знал, что он прав, но я видел её кровь, её боль, и я не мог стоять в стороне, не мог дать ему сломать её. Но она поднялась, её клинок дрожал, но её пламя вспыхнуло снова, голубое, яростное, как её воля, что я любил. — Годжо, не лезь! — крикнула она, и её голос был резким, полным огня, что рвался из неё, даже через боль, даже через кровь, что текла по её руке. — Я справлюсь! Это моя битва, моя! Её глаза нашли мои, и я видел в них бурю — гнев, решимость, любовь, что она не говорила, но что держала меня, и я замер, чувствуя, как её слова рвут меня, как её сила ломает мой страх. — Киеми, ты ранена, — сказал я, и мой голос был хриплым, отчаянным, потому что я видел, как она стоит, её плечо дрожит, её кровь капает, и я хотел забрать её, унести от него, от всего. — Позволь мне… — Я шагнул к ней, моя рука поднялась, синий свет собрался в пальцах, но она рванулась вперёд, её клинок сверкнул, голубое пламя хлестнуло к Гетто, и я знал, что не могу остановить её, не могу отнять у неё это. — Я сказала, нет! — крикнула она, и её голос был как молния, что била в меня, и она рванулась к нему, её клинок рубанул, пламя вспыхнуло, и Гетто отступил, его дым дрогнул, но он улыбался, как будто знал, что её боль — его оружие. — Я закончу это, Годжо, ради себя, ради тебя! Её слова были огнём, что жёг меня, и я видел, как она сражается, как её свет рвётся через его тьму, и я ненавидел себя за то, что не могу защитить её, за то, что должен уважать её. Я отступил, мои кулаки сжались, и смотрел, как она танцует — её клинок пел, её пламя горело, несмотря на кровь, несмотря на боль, и я знал, что она сильнее, чем я боялся, сильнее, чем он думал. — Ты можешь, — шепнул я, и мой голос был слабым, но живым, и я держал свой свет, готовый рвануться, если она упадёт, если он тронет её снова. Но я смотрел на неё, на её силу, на её огонь, и знал, что она моя, даже если этот бой — её.