Между светом и тьмой

Наш бой был танцем, что ломал меня — каждый шаг, каждый удар был нотой в мелодии, что пела о любви, ставшей войной. Гетто кружился передо мной, его чёрный дым взвивался, как тень, что хотела мой свет, а я отвечала, мой клинок сверкал голубым пламенем, что рвалось к нему, даже когда моё сердце кричало остановиться. Проклятая энергия кипела во мне, моя кровь текла из раны на руке, но я не чувствовала боли — только его глаза, что держали мои, как цепи, что я должна была разорвать, и его слова, что жгли меня, как его дым, что резал кожу.

***

Я рванулась вперёд, мой клинок рубанул воздух, голубое пламя вспыхнуло, как буря, что хотела его тьму, и я крикнула, мой голос был хриплым, полным огня, что горел во мне: — Это кончится, Гетто! Я не дам тебе продолжать! Моя энергия рванулась, пламя окружило меня, как крылья, что я раскрыла для себя, и я ударила, мой клинок целился в его грудь, но он блокировал, его лезвие встретило моё, и металл зазвенел, как крик, что рвался из меня. Его дым хлестнул, как плеть, и я споткнулась, но вскочила, моя ярость была сильнее, чем моя боль. Он улыбнулся, его насмешка была как лёд, что я ненавидела. — Кончится? — сказал он, и его голос был низким, с этой остротой, что резала меня глубже, чем его сталь. — Ты не можешь кончить это, Киеми. Ты всё ещё видишь меня, всё ещё любишь меня. — Он рванулся ко мне, его клинок сверкнул, чёрный дым рванулся, как волна, что хотела утопить мой свет, и я блокировала, моё пламя вспыхнуло, разрывая его тень, но сила удара отбросила меня назад, и я почувствовала, как кровь течёт, как его холод сжимает меня. Я поднялась, мои ноги дрожали, но мой клинок был твёрд, как моя воля, и я рванулась к нему, мой танец был отчаянным, голубое пламя горело ярче, чем когда-либо. — Ты не я, Гетто! — крикнула я, и мой голос был полным слёз, что жгли щёки, но я била, мой клинок рубанул по его руке, кровь брызнула, и я видела, как он морщится, но не отступает. Я подумала о Годжо — его синий свет, его вера, что держала меня, и знала, что сражаюсь не только за себя, но и за него, за свет, что он дал мне. Я рванулась снова, мой клинок был молнией, голубое пламя рванулось, как буря, и я ударила, быстрее, чем он ожидал — мой клинок вошёл в его бок, глубоко, и кровь хлынула, алая, как моя боль, что рвалась во мне. Он пошатнулся, его дым дрогнул, и он упал на одно колено, его лезвие вонзилось в землю, чтобы удержаться, и я видела, как его грудь вздымается, как его глаза вспыхивают, но он был слаб, впервые слаб передо мной. Я шагнула к нему, мой клинок дрожал в руке, голубое пламя горело, но моё сердце сжималось, потому что он был передо мной — Гетто, моя любовь, мой враг, и я ненавидела, как его кровь текла, как его тень всё ещё звала меня. Я встала над ним, моя тень падала на его лицо, и я сказала, мой голос был твёрдым, но полным слёз, что я не могла остановить: — Пора это заканчивать, Гетто. — Мои слова были как клинок, что я держала, и я видела, как его глаза сузились, как он пытается подняться, но его силы таяли, как его дым, что рассеивался под моим светом. Я собрала всю свою энергию, чувствуя, как она кипит во мне, как голубое пламя рвётся, как моя воля, что я строила через боль, через любовь, через всё, что он отнял и дал мне. — Прости, — шепнула я, и мой голос был слабым, но живым, и я ударила, мой клинок сверкнул, голубое пламя рванулось, как звезда, что падала в него. Удар вошёл в его грудь, глубоко, и я почувствовала, как его тело вздрогнуло, как его дым лопнул, как его энергия угасла под моим светом. Он упал, его спина ударилась о землю, и кровь текла, тёмная, как ночь, что он выбрал. Но он ещё дышал — слабое, хриплое дыхание, и его глаза нашли мои, и я видела в них тень того, кем он был, тень, что я любила, и это рвало меня, как мой собственный клинок. — Киеми… — выдохнул он, и его голос был тише, чем шёпот, но он резал меня, и я упала на колени рядом с ним, мой клинок выпал, голубое пламя угасло, и я смотрела на него, на его лицо, что было моим и чужим, и слёзы текли, потому что я сделала это, я убила его, но он всё ещё держал меня. Я хотела крикнуть, хотела рвануть к Годжо, чей свет я чувствовала где-то рядом, но я не могла отвести взгляд от Гетто, от его крови, что мешалась с пылью, от его глаз, что всё ещё видели меня. — Почему… — шепнула я, и мой голос был полным боли, что я не могла нести. — Почему ты заставил меня это сделать? — Но он не ответил, его дыхание было слабым, и я знала, что он уходит, и я ненавидела себя за то, что всё ещё любила его, даже теперь.