Между светом и тьмой

Наш танец был агонией, что пела о нас — каждый шаг Киеми, каждый её удар был стихом, что рвал меня, как её голубое пламя рвало мой дым. Она стояла передо мной, её клинок сверкал, окружённый огнём, что был её сердцем, и я кружился с ней, мой чёрный дым взвивался, как тень, что хотела её свет, даже когда он жёг меня до кости.

***

Она рванулась ко мне, её клинок рубанул, голубое пламя вспыхнуло, как буря, что хотела мою тьму, и её голос резанул, хриплый, но острый: — Это кончится, Гетто! Я не дам тебе продолжать! Её энергия рванулась, пламя окружило её, как крылья, что я помнил, и я блокировал, моё лезвие встретило её, металл зазвенел, как моё сердце, что я задавил. Мой дым хлестнул, как когти, что цеплялись к ней, но она была быстрее, её свет резал меня, и я чувствовал, как её тепло пробирается сквозь мой холод, как оно зовёт меня, как её любовь, что я потерял. Я улыбнулся, моя насмешка была моим щитом. — Кончится? — сказал я, и мой голос был холодным, но в нём была тень боли, что я ненавидел. — Ты не можешь, Киеми. Твоё сердце всё ещё моё. — Я рванулся к ней, моё лезвие сверкнуло, чёрный дым рванулся, как волна, что хотела её свет, но она блокировала, её пламя вспыхнуло, разрывая мой дым, и сила её удара хлестнула меня, как её слова, что рвали меня глубже, чем я хотел. Я отступил, моя кровь капала из раны на руке, но я держался, потому что это был наш танец, и я не дам ей сломать его. Она рванулась снова, её клинок был молнией, голубое пламя рвалось, как её воля, что я ненавидел и уважал, и я видел в её глазах его — Годжо, чей свет она несла, как знамя, что резало меня. — Ты не я! — крикнула она, и её голос был полным огня, что жёг меня, и она ударила, её клинок вошёл в мой бок, глубоко, и боль пронзила меня, горячая, как её пламя, что рвалось во мне. Я пошатнулся, мой дым лопнул, как тень, что не выдержала, и я упал на одно колено, моё лезвие вонзилось в землю, чтобы удержать меня, и кровь хлынула, тёмная, как ночь, что я выбрал. Я поднял глаза, и она стояла надо мной, её клинок дрожал, голубое пламя горело, но её лицо было бурёй — слёзы текли, её губы дрожали, и я видел, как она ломается, даже стоя над моим поражением. Её тень падала на меня, и она сказала, её голос был твёрдым, но полным боли, что я дал ей: — Пора это заканчивать, Гетто. — Её слова были как лезвие, что она держала, и я хотел улыбнуться, хотел сказать, что она не сможет, но её глаза резали меня, и я знал, что она сильнее, чем я думал, сильнее, чем я хотел. Она собрала свою энергию, и я чувствовал, как её пламя кипит, как оно рвётся ко мне, как звезда, что падает в мою тьму. — Прости, — шепнула она, и её голос был слабым, но живым, как её свет, что я любил, и она ударила, её клинок сверкнул, голубое пламя рванулось, как буря, что вошла в мою грудь. Боль была ослепительной, как её огонь, и я почувствовал, как моё тело ломается, как мой дым гаснет, как её свет разрывает меня. Я упал, моя спина ударилась о землю, и кровь текла, тёплая, как её слёзы, что я видел, но не мог поймать. Мир качался, но я ещё дышал — слабое, рваное дыхание, и я нашёл её глаза, что горели надо мной, и видел в них тень нашей любви, тень, что я был, и это было моим концом, но я не мог ненавидеть её. — Киеми… — выдохнул я, и мой голос был тише, чем ветер, что гас, но я хотел, чтобы она услышала, чтобы она знала, что я видел её, даже теперь. Моя рука дрогнула, кровь мешалась с пылью, и я смотрел на неё, на её свет, что был моим ядом, моим спасением, и знал, что наш танец кончился, но она всё ещё была моей, даже если я умирал.