Measure of a man|Мера человека

10 апреля 2011 г. Перси Уизли не наносил светских визитов. По крайней мере, без цели. Это было бы пустой тратой времени, а Перси никогда не интересовали такие вещи. Они с Гермионой были близки, дружили много лет — сначала из-за Рона, конечно, но и помимо него тоже. Перси занимался ее юридической документацией, заботами и вопросами. Он также держал ее в курсе всех бед Министерства, но не более того. Перси был осторожен — на случай, если у кого-нибудь возникнут вопросы к ней. Перси вышел из камина после девяти, пока она замешивала тесто. Сначала Гермиона озадачилась его появлением, однако недоумение сменилось настороженностью, когда она разглядела его совершенно обычную одежду: серые брюки и клетчатая рубашка. С тем же успехом он мог появиться на людях в пижаме. — Ты в порядке? — спросила она, наклонив голову. — С Артуром и Молли все хорошо? — Да, конечно. Очень странно. Еще более странным стало то, что он вымыл и вытер руки, а затем подошел к ней, готовый помочь. Гермиона приподняла бровь. — Ты вообще умеешь печь хлеб? — Нет, но у меня получается отличный банановый пирог. Сойдет. Он занялся замесом, пока Гермиона готовила хлебопечку — подарок самой себе, сделанный после нескольких катастрофически неудачных попыток. Перси работал молча, блуждая мыслями где-то далеко. Противень был готов еще до того, как он закончил, и ей пришлось толкнуть его в плечо, чтобы привлечь внимание. Он смутился и покраснел, став так похожим на Рона, что она фыркнула. Отойдя в сторону, он позволил Гермионе закончить, и к тому времени, как она вымыла руки, он уже сидел за стойкой. — Я знаю, что ты не просто так пришел. — Она оглянулась через плечо на рыжеволосого мужчину, задумчивость которого вновь проявилась в затянувшейся тишине. — Да. — Перси никогда не ходил вокруг да около. — И вопросов для обсуждения больше одного? — Разумеется. Гермиона присоединилась к нему, достав Скьяву из холодильника и призвав два бокала. Он наполнил бокалы, пока она усаживалась, и они оба слегка покрутили их в руках, прежде чем молча отпить. Вино было вкусным. Сладкое, как ягоды и сахарная вата. Она выбрала именно его, потому что, пусть Перси и утверждал, что предпочитает мерло или кьянти, Гермиона знала, что он предпочитает более сладкие сухие вина, легкие и элегантные. — С чего бы ты хотел начать? Наверное, проще с рабочих вопросов. Как продвигается твой личный проект? Она бросила на Перси многозначительный взгляд, мало что зная о проекте, кроме самого факта его существования. Тактическое неведение. — Потихоньку собираемся. Я пытаюсь договориться о посещении Кембриджской библиотеки с секретной, закрытой магической секцией. Так получилось, что у него есть доступ, который я пытался получить последние четыре года. При упоминании секретной библиотеки бровь Гермионы приподнялась в молчаливом любопытстве. — Там есть записи, относящиеся примерно к периоду становления Визенгамота и Министерства. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. — Верно, но я не знала, что вы совместно работаете над проектом. Или что вы общаетесь за пределами того места, где встречаетесь, чтобы строить заговор. — Нет. Мы все связаны общей целью. Просто так получилось, что я работаю с этим человеком. Гермиона продолжала потягивать вино, запах свежевыпеченного хлеба начал наполнять кухню: — Что-нибудь еще? И очередной нехарактерный для Перси жест: вместо того, чтобы неспешно смаковать вино, он в два глотка выпил все, что оставалось в бокале, и налил еще. Что бы ни тревожило его, это не давало ему покоя. Для такого, как он, практически невыносимо — уж Гермиона отлично это знала. Должно быть, это какая-то деликатная проблема, не имеющая конкретного простого решения. Очень… человеческая и в деталях, и в целом. Личная. Гермиона не могла припомнить, когда в последний раз кто-то из них переступал эти границы. Возможно, около двух лет назад, когда Пенелопа Клируотер сбежала с известным американским игроком в квиддич. Перси легко перенес этот удар, но все равно использовал дом Гермионы как убежище от любопытных взглядов окружающих и от ворчания Молли о том, когда же он остепенится. Сегодня все было иначе. — Только одно. — Перси выдохнул последние крохи того, что его сдерживало, и как истинный гриффиндорец, ответил прямо: — Пэнси. Гермиона взглянула на него и допила вино. Ей определенно понадобится больше алкоголя, чтобы разобраться с этим вопросом. Им обоим понадобится. — А что Пэнси? — осторожно спросила Гермиона, наблюдая за ним и наполняя свой бокал. Перси разочарованно провел рукой по уложенным волосам, взъерошивая их. Затем нахмурился и поправил прическу, но это было бесполезно. Он был... в смятении. Потрясенным, но по-прежнему невозмутимым, каким мог быть только он. Она знала причину — та, что украла его сердце всего за одну встречу. Правда, тогда одним ужином дело не обошлось. Встав из-за стола, они перебрались на диван в оранжерее, а а затем на качели на улице. Насколько Гермиона могла вспомнить, диалог не был непрерывным — скорее это был обмен отдельными репликами. Любопытство Пэнси звучало громче безразличия, и Перси отбросил свой тщательно собранный идеальный образ, чтобы просто посмеяться над тем, что она сказала. Между ними то и дело вспыхивали короткие улыбки — непрочные нити формирующейся связи. Гермиона наблюдала за большей частью их разговора с места, дающего хороший обзор, где она, Гарри и Рон пили и болтали до тех пор, пока не стали смеяться по пустякам и ухмыляться по любому поводу. Даже сквозь дымку вина, даже когда она то и дело смахивала руку Рона со своего колена, она все еще могла видеть, что Перси вел себя…непринужденно. Настолько, что Гермиона не поверила бы, если бы не видела это своими глазами. Гораздо менее отстраненного и более заинтересованного Перси окружала атмосфера неподдельного удовлетворения, которую она сама никогда не ощущала в общении с другими людьми, которые не были близкими друзьями или почти членами семьи. Гермиона умела критически оценивать себя и смотреть на вещи трезво. Она понимала, что с ней не может произойти ничего подобного. Точно так же она осознавала, что вряд ли сможет раскрыться так же, как это сделал Перси по отношению к Пэнси. Он увяз по уши задолго до того, как Гарри внимательно его оглядел, рассмеялся и констатировал, что Перси влип. — Как долго вы с ней дружите? — Перси пытался не выдать своего нетерпения. — Пару лет. У нас пакт о ненападении. — В прямом или переносном смысле? — И то, и другое. — Что? — Перси звучал в равной степени озадаченно и заинтригованно. — Мы прошли долгий путь, начиная со споров о цвете кухонных шкафов. Мы не такие уж разные, как мне казалось раньше. — Она добродушно ухмыльнулась. — Ладно, мы разные, но я научилась ценить это. — У нее есть своя история. — Затем он нахмурился. — Наверное, тебе не стоит об этом рассказывать. — У каждого есть своя история, но очень легко зациклиться на том, какой, по нашему мнению, может быть история человека, тогда как на самом деле мы не имеем ни малейшего представления, пока он сам не поделится ею. Но ты прав. Не мне рассказывать тебе ее историю. Я не знаю всего, как Дафна. — Но поскольку Гермиона была хорошим другом и очень уважала его, она была с ним откровенна. — Тем не менее, я могу дать тебе небольшой совет, если это то, чего ты хочешь. — Сомневаюсь, что я был бы здесь, если бы не нуждался в небольшом совете. Это было за пределами ее зоны комфорта, но он спросил — и она сама предложила. —Анютины глазки… красочные и нежные. — Гермиона провела пальцем по краю своего бокала с вином. — Обычные, но красивые. Они выживают в условиях, с которыми большинство не справилось бы. Она оглянулась и увидела, что Перси наблюдает за ней так, словно запоминает ее слова. Он действительно хотел понять, и это было очень трогательно. — Как и ее тезки, Пэнси сложная и упрямая, пусть с виду и не скажешь. Она не отступит, она уже прошла через многое и не нуждается в тебе для своего дальнейшего выживания. — Это звучит совсем не страшно. — Одновременно просто и в тоже время нет, — Гермиона поерзала на стуле. — Пэнси должна захотеть тебя. Она должна выбрать тебя. Она должна рассмотреть каждый из возможных вариантов, каждую причину, по которой она может сказать «нет», и решить сказать «да», несмотря ни на что. И ты должен быть терпелив, пока она не сделает это. Перси отпил еще вина. — Теперь понятно, почему она игнорирует все мои письма. Я даже послал ей розу сегодня. Персиковую… как символ искренности. Он покраснел до ушей, оперся локтем о стол, а затем подпер кулаком подбородок. В этот момент он казался ей близким и понятным. В данный момент Перси не был облачен в жилет, не чувствовал себя уверенно и не был участником тихой революции. Он был обычным мужчиной, который не мог постичь женское сердце. Или, если уж на то пошло, вообще ничего не понимал в женщинах. — Я даже не уверен, что цветок понравился ей. — Она вернула его? — спросила Гермиона. — Нет. — Значит, понравился. — Это она знала наверняка. Пэнси без проблем могла отвергнуть кого угодно. — Она чертовски колючая, так что будь последовательным, но не навязчивым. Не загоняй ее в угол. Дай ей пространство. Она боится обязательств, но позволь ей рассказать тебе свою историю, потому что это делает ее такой, какая она есть… и, похоже, тебя это привлекает. Едва заметная ребяческая улыбка промелькнула на его всегда серьезном лице и исчезла раньше, чем Гермиона успела что-то об этом сказать. Перси выпрямился. — Похоже, мне предстоит много работы. — Да. Арифмантика и то попроще будет. — Что ж, хорошо, что я получил Превосходно. Гермиона рассмеялась и взглянула на часы. Хлеб скоро будет готов. — Знаешь, Гермиона...— Перси заговорил нарочито громко, обозначая целенаправленное изменение их сути разговора. — Ты умеешь давать советы. Пожав плечами, она сделала глоток. — Так получилось, что у меня есть знания по этому конкретному вопросу. — Отношения? — Нет, Пэнси. Перси усмехнулся, выглядя гораздо более расслабленным и уравновешенным, чем когда он только пришел. К сожалению, он был достаточно уверен в себе, чтобы переключить внимание на нее. — А как насчет отношений? Мой младший брат снова кружит вокруг... — Кажется, все уже в курсе. — Гермиона осушила свой второй бокал, ощущая, как щеки покрываются румянцем под действием алкоголя. — Неужели нет ничего более интересного, о чем можно было бы поговорить? О Джордже и Анджелине? Кажется, у них действительно все серьезно. — И именно поэтому все обращают свое внимание на него. — А ты нет? Перси закатил глаза: — Я был слегка занят попытками восстановить правительство. Очевидно, для моей матери это все еще недостаточно хорошее оправдание. Гермиона прыснула со смеху, но когда он нахмурился, тут же прикрыла рот рукой: — Поверь мне, моя мама такая же. По крайней мере, твоя понимает, какое добро ты пытаешься сделать. А моя? — Она поморщилась. — Будь ее воля, я бы уже была замужем за Роном и имела двоих детей. — Думаю, что и моя мама хотела бы того же. Да и Рон не стал бы возражать. — Его тон стал осторожным, голубые глаза смотрели изучающе. — А ты сама? Чего хочешь ты? — Только не этого. — Никогда? Гермиона задумалась: — Я не скажу «никогда», но точно не с Роном. Перси замолчал, позволив им ненадолго погрузиться в тишину. — Ты ведь знаешь, что не ответила на вопрос — ты никогда не отвечаешь на вопрос о том, чего хочешь. Только о том, чего не хочешь. Я не буду спорить об этом. Это просто повод задуматься. Вино притупило чувства Гермионы, доверие к Перси позволило расслабиться, и она ослабила свои границы, выдохнув признание: — Я не слишком задумывалась о своих желаниях. У меня есть все, что мне нужно. Мне комфортно. Я довольна. У меня есть карьера и цель. Да, мне нужно беспокоиться о Пожирателях Смерти, есть еще Сивый, но я... — Выживаю. — Перси бросил на нее взгляд, от которого у Гермионы зачесалась кожа. — Да, я знаю. Но ты обманываешь себя, если всерьез считаешь, что не хочешь большего. — Ты разговаривал с Гарри? — Нет. А должен был? — Он улыбнулся, когда она состроила гримасу. — Без сомнения, ты одна из самых умных людей, которых я знаю. Тебя невозможно остановить. Такие люди, как ты, всегда стремятся и хотят нечто. Не в твоей природе стоять на месте, но именно этим ты занимаешься. — Мне позволено не заставлять себя сильнее, чем это необходимо. Он поднес бокал с вином к губам: — Конечно, когда речь идет о сверхурочной работе или чрезмерной нагрузке, чтобы удовлетворить запросы окружающих, ни в коем случае не стоит переутомляться. Однако, когда дело касается самореализации, понимания своих желаний, стремлений и того, что сделает тебя счастливой — или даже кто, если это тот путь, по которому ты в конечном итоге пойдешь — тебе нужно вложить время. В глубине сердца она понимала, что Перси прав — размышления не были нужны. И это было так же сложно принять, как и исправить. Правда заключалась в том, что ничто, кроме ее собственного самосознания, не могло подтолкнуть ее вперед. А этого было недостаточно. — Мой брат цепляется за идею, что ты придешь в себя и поймешь, что вы двое созданы друг для друга. — И ты думаешь, он прав? — Нет. Рон... Ну, Рон все еще пытается понять, чего он хочет. Но с тобой все иначе. На самом деле он уже знает. Просто ни разу не попытался поискать это в другом месте, и пока не попробует, он всегда будет возвращаться к тому, что ему знакомо. Даже если ты ему не подходишь, он будет пытаться заставить тебя подойти. А это просто не сработает. Она и Рон были все теми же людьми, просто новыми молдами тех, кем они когда-то были. Изменившиеся под влиянием опыта и обстоятельств, их отличия стали еще более разительными. Они действительно подходили друг другу в прошлом, но после всех изменений и трансформаций в какой-то момент их кусочки перестали подходить друг другу. Гермиона это понимала. А вот Рон не очень. — Это не означает, что я являюсь решением проблемы. Я не была решением в прошлый раз, и сейчас тоже не стану им. Я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы он понял. — Я понимаю. — Перси взболтал остатки вина в бокале, прежде чем сделать еще глоток. — Но ты не знаешь, что ищешь и чего хочешь. — Я пойму, когда увижу. Она пошла проверить хлеб, но он был еще не готов. — Мы с тобой во многом похожи, Гермиона. Говорю как человек, который пытается отделить логические выводы от догадок и принимать мудрые решения в отношении человека, которого едва знаю: твое «пойму, когда увижу» не сработает. Гермиона остановилась и прислушалась. — Прежде всего тебе нужно время, чтобы эмоции догнали рассудок. Ты никогда не делаешь никаких шагов, не продумав весь план целиком, а также запасной план на случай непредвиденных обстоятельств, если первоначальный вариант провалится. Типичный перфекционист. Правда. Совершенно верно, но Гермиона не могла не возразить. — Хорошо, но ты такой же. Уверена, ты еще не закончил анализ ситуации, связанной с Пэнси, не оценил соотношение риска и выгоды и не разработал альтернативный план действий после единственной встречи. — На самом деле, именно это я и сделал.

***

11 апреля 2011 г. Гермиона была жаворонком. Она наслаждалась спокойными часами, когда в мире царили темнота, безмолвие и умиротворение. Утро давало ей возможность поразмышлять, составить планы и подготовиться к предстоящему дню. Но то утро было особенным. Это был ее первый официальный день в качестве целительницы Нарциссы Малфой, и она выделила себе дополнительное время, чтобы с должным уважением отнестись к началу своего нового пути. Это будет непросто — смертельные случаи, как у Нарциссы, никогда не были простыми — даже без столкновения их миров. Но, просматривая печатные статьи, Гермиона готовилась к длительному путешествию, мысленно собирая каждую унцию терпения и выдержки, которые понадобятся ей с самых первых шагов на этом пути. Пути, который, сколько бы она ни оттягивала неизбежное, в конце концов приведет к неудаче. Гермиона отбросила эту мысль. Не стоит начинать путешествие, заранее размышляя о его окончании. А что она знала? Возможно, ее детальные записи о Нарциссе однажды станут подспорьем для исследователя, который в конечном итоге найдет лекарство от ее деменции. И с этой точки зрения Гермиона просто не могла признать результат этой работы провальным, каким бы он ни был. Не всегда ошибка — это плохо. Иногда именно ошибки дают человеку те силы и умения, которых не смог бы принести идеальный результат. Ее собственные неудачи научили Гермиону смирению, силе и упорству больше, чем любой из ее триумфов. В тихие предрассветные часы Гермиона смотрела из окна своего кабинета на небо и задавалась вопросом, какие уроки ей предстоит усвоить в этот раз… Она действительно была вечной студенткой и гордилась тем, что постоянно открывала для себя что-то новое и бросала вызов своим собственным убеждениям. Она обязана была чему-то научиться, даже если это полная невозможность понять культуру чистокровных или Нарциссу Малфой. Гермиона усмехнулась, направляясь на кухню — что ж, по крайней мере, она сможет проработать список возражений на наглые заявления Нарциссы. Всегда лучше быть готовой. Обычно она проводила утро, ухаживая за растениями в оранжерее, а после восхода солнца выходила на улицу или же читала ради удовольствия. Но в то утро Гермиона задумалась о пищевых предпочтениях Нарциссы и о том, что ей предстоит провести весь день, наблюдая за возможными проявлениями побочных эффектов зелий — и собрала кухонную утварь и продукты, которых точно хватило бы для приготовления трех блюд. Убедившись, что положила в сумку все необходимое, она ступила в камин. Ее цель? Резиденция Малфоев. Было почти шесть, когда она вышла из камина. Автоматически включились потолочные светильники, когда защитные чары впустили ее, обдав покалывающим магическим теплом. По правде говоря, она не обращала особого внимания на защиту и даже на окружающую обстановку. Но теперь у нее было время рассмотреть не только расстановку мебели. Гермиона не рискнула выходить за незримые границы открытой гостиной и кухни, но из любопытства сделала несколько шагов в противоположном направлении. К панорамной стеклянной стене от пола до потолка, с серыми шторами, аккуратно собранными по бокам. Она открывала вид на сад. Небо начинало светлеть. Совсем скоро теплые розовые и оранжевые тона заалеют на горизонте, когда солнце начнет подниматься. Было бы чудесно наблюдать за этим снаружи дома Малфоев, где за белой садовой мебелью, стоящей прямо у окна, располагался чистый травяной холст. Она с интересом кивнула, заметив телескоп в глубине комнаты. Декорация, возможно? Держа в руках сумочку, расшитую бисером, Гермиона медленно обошла безупречную гостиную. Она обратила внимание на мраморную лестницу у стены и длинный коридор, ведущий прочь от кухни, в котором волшебным образом включались все лампы по очереди, приглашая ее осмотреть помещение. Она отказалась. Вместо этого Гермиона нахмурилась, разглядывая окружающую обстановку. Откровенно говоря, она осматривала их дом не из праздного любопытства — ну, не совсем. Дома пациентов рассказывали ей многое о них самих: то, что она не смогла бы определить никакими другими способами. Всегда были какие-то мелочи, по которым она могла определить их мотивацию, природу и характер. В конечном счете это облегчало ей работу. И хотя неожиданно современный дом Малфоев вызывал множество вопросов, Гермиона не могла отделаться от одной маленькой детали, которая не давала ей покоя.… Дом был стерильным, безликим — совсем не похожим на дом. Больше всего это было похоже на музейный экспонат. Никаких акцентов или украшений. Ни одна книжная полка не говорила о том, чем они интересуются. Ни гобеленов с лицами. Ни портретов, даже тех, которые могли бы проклинать ее кровь. По сути, здесь не было ни одной фотографии членов их семьи, только абстрактные картины, которые можно было найти где угодно — талантливые и дорогие, но совершенно лишенные индивидуальности и тепла. Это разочаровывало. И это чувство последовало за ней на кухню, где она увидела пустые столешницы. Их дом ничего не говорил Гермионе о том, кем были Малфои как семья. Или как отдельные люди. Ну, это не совсем так. Она знала одно: они были очень закрытыми людьми. Что было очевидно. Гермиона поставила свою сумку на кухонный остров и задумчиво оглядела безукоризненно чистую, безликую гостиную. Их дом также сказал ей кое-что еще: тот, кто одобрил дизайн, не хотел иметь ничего общего с тем, кем они были до войны. Хотя нынешнее окружение кричало о превосходстве и богатстве, здесь не было ничего, что говорило бы о богатой истории семьи, которой они так гордились, и которой был пропитан каждый дюйм старинного поместья Малфоев. Которое тринадцать лет спустя все еще горело под магическим куполом. Только тогда Гермиона поняла, что в доме также нет ничего, что хотя бы намекало на присутствие ребенка. Скорпиус. У Гарри было трое детей, но даже когда Джеймс был единственным, следы его присутствия были повсюду. А здесь на холодильнике не было никаких рисунков. Никаких разбросанных игрушек. Никаких пятен, которые даже магия не смогла бы убрать. Увидев Скорпиуса, хоть и мимолетно, она поняла — здесь все иначе. Гермиона отложила эту мысль в сторону. Раскрыть все тайны семьи Малфоев за одно утро было нереально. Семья всегда была сложным аспектом ухода за неизлечимо больным пациентом; у нее еще было время, прежде чем ей понадобится их помощь. Оглядевшись в поисках подходящей посуды и не найдя ничего подходящего для ее целей, Гермиона порадовалась, что принесла свою собственную. Она положила скоропортящиеся продукты в холодильник и принялась за работу. Завтрак был простым: овсянка, салат из свежих фруктов с орехами пекан, чиа, различными ягодами и нарезанными яблоками и свежевыжатый апельсиновый сок. Питательный завтрак перед первым приемом зелий. Она поставила завариваться чайник, достала утренние зелья Нарциссы и только закончила, когда услышала покашливание у открытого входа на кухню. Гермиона подняла голову и увидела Малфоя, который, казалось, был смущен ее присутствием. Что ж, теперь их было двое. Гермиона была так же озадачена его видом. Свежевыбритый, она предположила, что Малфой сделал это, чтобы успокоить свою мать. Но это не имело значения, ее отвлекло кое-что еще. На нем были очки. Раньше он их не носил. Она бы запомнила. — Малфой, — поздоровалась Гермиона. В одной руке он держал Пророка и книгу с кроссвордами, а в другой — ручку; его внешний вид ясно давал понять: отвали от меня к черту. Типично. Малфой носил черное так, словно цвет был придуман специально для него, как будто определял его. И пусть его внешний вид создавал яркий контраст по сравнению с одеждой его матери, которая всегда носила цветную одежду, такой выбор не удивлял. Черный цвет был символом власти, элегантности и ощутимого превосходства. Гарри упоминал, что редко надевает темно-синюю мантию, которая указывала на его положение и ранг — и даже отказывается это делать. С ним тоже никто не спорил. Гермиона забавлялась, представляя, как в его шкафу рядами висят черные костюмы, мантии, рубашки и галстуки. Все черное. Или, может, у Малфоя было семь нарядов, по одному на каждый день недели, а на полу в ряд стояли семь пар черных парадных туфель. Строгий наряд для такого же строгого мужчины. — Грейнджер. — Малфой поприветствовал ее кивком, который был таким же холодным, как и его пронзающий взгляд. Возможно, у нее были галлюцинация, но Гермиона могла поклясться, что видела, как его взгляд сначала скользнул вниз, а затем вернулся к ее глазам. — Ты сегодня выглядишь... нормально. Замечание Малфоя вывело ее из равновесия. Она посмотрела на свои джинсы и черную приталенную рубашку. Вот, снова оно. Эта волна. Этот резкий прилив энергии, от которого ее затрясло, как всегда перед боем. Она обнаружила, что не в силах сдержать свою реакцию на заявление, которое в противном случае проигнорировала бы. — И что это должно значить? — Полагаю, твоей лодыжке уже лучше. — Малфой положил бумагу, книгу и ручку на столешницу. — Моя лодыжка не пострадала. Гермиона почти забыла о своей вывихнутой лодыжке, залечив ее после ухода. Малфой ничего не сказал, только подошел к ней своей деловой и эффектной, но в то же время непринужденной походкой. Его энергия была своеобразной и пикантной, но ее трудно объяснить и невозможно игнорировать. Когда он проходил мимо, Малфой тихо сказал: —Ты ужасная лгунья, Грейнджер. Рука Гермионы дрогнула, замерев над… тем, к чему она тянулась. Взволнованная собственной нервозностью, она проследила взглядом за движениями Малфоя, наблюдая, как он открывает верхний шкаф. Он потянулся, но остановился на полпути, повернувшись к ней с острым и испытующим взглядом. — Чем я могу тебе помочь? Гермиона отвела взгляд, но держала ухо востро, пока он выполнял последовательность действий, казавшуюся рутинной. И она продолжила свои; достав волшебную палочку и очистив остров от следов приготовления пищи, затем наложила на еду чары стазиса. Снова шаги по дереву. Но не в ее сторону, а по другому пути вокруг острова. Малфой положил записку рядом с маленькой миской и ложкой. Открывшийся холодильник заставил ее вздрогнуть, так как она была слишком сосредоточена на движениях Малфоя, а затем к столу подплыл контейнер с молоком и приземлился перед миской, рядом с коробкой.… Фростис? Брови Гермионы взлетели так высоко, что грозили слиться с волосами, затем поднялись еще выше, когда она увидела, как Малфой искусно расставляет миску и ложку на столе с гораздо большей тщательностью, чем нужно. Теперь у нее официально было больше вопросов, чем ответов. — Я слышу, как ты думаешь, Грейнджер. Если хочешь знать, пусть это и не твое дело, — голос звучал негромко, но его тенор доносил раздражение через разделяющее их пространство, — моя мать разрешает моему сыну есть хлопья по понедельникам, если он вел себя хорошо предыдущую неделю. Это странное утверждение внесло абсолютный, гипотетически способный сокрушить вселенную, хаос во все знания Гермионы о Драко Малфое; мужчина же спокойно достал палочку из кармана пиджака и наложил собственные чары стазиса. Ей следовало промолчать, но это было не в ее духе. — Его выбор хлопьев на удивление... — Маггловский? — Серые глаза остановились на ней. — Как осуждающе с твоей стороны. Я ожидал лучшего. Его отповедь была короткой, но жесткой. Губы плотно сжаты, линия челюсти стала более выраженной теперь, когда он был чисто выбрит. Малфой явно был экипирован, вооружен и готов к спору. И в ответ Гермиона приготовилась к бою. Пытаясь вспомнить его тон, когда он произнес ее имя, она подумала, не было ли у нее слуховой галлюцинации. Сегодняшний Малфой звучал в точности, как непримиримый засранец, на которого жаловался Гарри. — Это не осуждение, если оно основано на фактах. — Ты так себя успокаиваешь? Малфой убрал палочку в карман, отступил на шаг от стола, затем приблизился. Гермиона была почти уверена, что он уйдет, ведь она явно испортила ему утреннее настроение, но он сел на другом конце острова, напротив того места, где она стояла. Он призвал газету, книгу и ручку и щелкнул пальцами.… затем понял кое-что, что Гермиона все еще пыталась осмыслить. Домовой эльф был в отпуске. Драко вздохнул. — Я поставила завариваться чай, если хочешь. — Нет, спасибо. Его ответ, как и ожидалось, был резким. Малфой поправил оправу очков и открыл книгу на наполовину законченном кроссворде, забыв о присутствии Гермионы, как только взял ручку. Интрига не давала ей покоя. Гермионе нравились кроссворды. Это было умственное упражнение, которое очень ценил ее внутренний ученый. Они были упорядоченными и аккуратными. В каждом квадратике был один вариант ответа; все было предопределено таким образом, и приносило глубокое удовлетворение. Только одна вещь была неправильной… Он использовал ручку. Это было дерзко. Смело. Самонадеянно. Ужасающе. Малфой ловко переходил от одной подсказки к другой, а Гермиона наблюдала за ним, ожидая, что он совершит ошибку. Но он этого не сделал. Прошло несколько минут, прежде чем Гермиона перестала предвидеть ошибки и начала замечать другие вещи. Малфой был левшой, и его почерк был не таким безупречным, как его одежда; на самом деле он был довольно небрежным и трудночитаемым. Дотошное «я» Гермионы прочитало неотвеченные подсказки вверх ногами. — Четыре вниз — это заумный. Его ручка остановилась на двенадцати по горизонтали, на середине буквы, и он сжал ее крепче. — Я знаю. И вот оно, та самая манера растягивать слова, которую она помнила. Та, которую она ненавидела. Малфой раздраженно выдохнул, надел колпачок на ручку и закрыл книгу. — Я уверен, у тебя есть занятие поинтереснее. Конечно, так и было, но теперь, когда он сидел здесь, это показалось ей прекрасной возможностью поговорить с ним наедине об уходе за его матерью. — Я... Она замолчала, когда Малфой развернул газету, таким образом скрывая себя от нее. На первой полосе была фотография Министра и Тибериуса, позирующих вместе под заголовком: «Министерство отмечает седьмой экономический профицит». Что вызывало беспокойство. Бо́льшая часть средств Министерства была направлена на восстановление и обеспечение их экономического будущего; гораздо меньше — на его защиту. Они говорили об экономическом подъеме, но не могли изготовить Аконитовое зелье для оборотней, не могли помочь тем, кто остался без средств к существованию после войны и нападений Пожирателей Смерти на протяжении многих лет, и не могли выделить Гарри приличный бюджет для надлежащего обучения новых Авроров. Или переобучения старых, которые клялись, что знают все. Или хотя бы должным образом укомплектовать Оперативную группу. Опергруппа — Гарри рассказал ей — находилась в худшем положении, чем Аврорат. В ней было множество волшебников, служивших в подразделении магического спецназа. Их работа была тяжелой, неблагодарной и часто опасной, а оплата — скромной. Малфой работал на добровольных началах. Она огляделась. Не то чтобы он так или иначе нуждался в деньгах, но...… Гермиона снова нахмурилась, вспоминая чопорные рукопожатия и еще более чопорные улыбки, затем снова посмотрела на стол, накрытый для сына Малфоя. Образ Малфоя, работающего бесплатно и готовящего завтрак для сына был на удивление милым и не вязался с тем бесцеремонным, высокомерным человеком, который в данный момент просматривал утреннюю газету, чтобы не замечать ее присутствия. Засвистел чайник. Гермиона не спеша достала две чайные чашки, одну оставила на стойке рядом с плитой для Нарциссы, когда та спустится к завтраку. Во второй она заварила себе чашку зеленого чая, не потрудившись ничего добавить. Она перевела взгляд на плиту, пообещав себе завтра принести электрический чайник, и облокотилась на столешницу. Гермиона держала чашку одной рукой, а другой — то поднимала, то опускала чайный пакетик, не сводя с Малфоя глаз и пытаясь придумать другой способ поговорить о его матери. Глубокий, хрипловатый голос Малфоя разрезал тишину, словно горячий нож — масло. — Ты намерена регулярно прерывать мой ежедневный час тишины и спокойствия или сегодня особый день? Гермиона остановилась на полпути. Теперь, когда перед ней был настоящий Драко Малфой, а не вчерашний незваный гость, она внесла соответствующие коррективы. Гермиона могла справиться с этим человеком. — К сожалению, в обозримом будущем мы будем нарушать покой друг друга. Я буду Целителем твоей матери. —Она сообщила мне. — Он свел концы газеты вместе, чтобы перевернуть страницу, и вернулся к чтению, по-прежнему полностью скрытый газетой. — Признаюсь, я удивлен, что ты согласилась вести ее после того, как наотрез отказалась. Это была уже исчерпанная тема, о которой, как она думала, больше не нужно было говорить. Но, видимо, нет. — Я имею полное право передумать. Малфой сложил газету пополам, его взгляд уже был прикован к ней. Затем он снова сложил ее пополам, надавливая большим и указательным пальцами на четкую складку. — Только после вмешательства Пэнси. В ней промелькнул интерес к тому, как и когда он узнал, но список ее вопросов становился все длиннее, и мысль о том, чтобы добавить еще, грозила перегрузить ее. — Как давно ты стала Целителем? — спросил он. — Последнее, что я слышал — то, что ты продвигалась по карьерной лестнице в Министерстве. — Твоя информация сильно устарела. — Хм. — Его уклончивый ответ повис в тишине. — Мне кажется интересным, что ты сделала карьеру, занимаясь благотворительными проектами… хотя это и неудивительно. Она отпрянула мгновенно и инстинктивно, но, судя по тому, как дрогнула его бровь над оправой очков, он все же заметил ее реакцию, прежде чем она смогла ее скрыть. Это только усилило ее раздражение. — Мои пациенты — это люди, а не проекты. Сомневаюсь, что тебе понравится, если я буду считать твою мать проектом. — Проект или личность, что ты думаешь о моей матери — для меня мало что значит. Важно только то, что ты действительно выполняешь работу, за которую она платит тебе непомерные деньги. — Работа, о которой ты так легкомысленно говоришь, заключается в наблюдении и уходе за твоей матерью, у которой прогрессирует деменция. Гермиона внимательно смотрела на Малфоя, пытаясь понять, что он думает. Но его лицо оставалось непроницаемым. Даже на подсознательном уровне он был надежно изолирован. Дафна была права. — Я подумала, что из всех людей именно для ее сына это было бы важно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона не закончила. — Более того, не я устанавливала себе зарплату, а твоя мать. Я не знаю, на что ты намекаешь, но... — Я ни на что не намекаю, Грейнджер. Я просто констатирую факт. Моя мать известна своими экстравагантными тратами. Деньги для нее не имеют значения. — Пожав плечами, он поправил очки. — Меня не волнуют условия твоего контракта, меня больше интересует, почему ты приняла ее предложение после своего отказа. — Малфой положил газету на гранит. — Что заставило тебя передумать? Гермиона поднялась и подошла к острову, за которым он сидел. — У меня есть свои причины. — Это не ответ. — Почему это так важно для тебя? — Я считаю своим долгом знать о таких вещах, особенно если это касается членов моей семьи. — С твоей матерью не так просто. Какие у меня могут быть скрытые мотивы, чтобы принять ее в качестве пациентки? Скрестив руки на груди, он пристально посмотрел на нее: — Это ты мне скажи. Ее задели не его слова, а скрытый за ними подтекст: — Разве я похожа на человека, который будет пользоваться ее состоянием? А твоя мать из тех, кем можно пользоваться? — По крайней мере, не на данном этапе. — В лучшем случае это был скудный ответ. Нарцисса считала, что ее сыну совершенно все равно, проживет ли она хоть на секунду дольше, чем положено, но Гермиона в этом сомневалась. — Что касается других твоих вопросов, Грейнджер, я полагаю, это вопрос характера, и я не знаю твоего. — Туше. — С другой стороны, мой характер не имеет ничего общего с тем, как ты относишься к моей матери, — Малфой звучал так же раздраженно, как и она. Хорошо. — Нет, но от твоего характера напрямую зависит качество нашей совместной работы, когда твоей матери станет хуже. Мы.. — Тогда это не должно иметь значения, потому что мы с тобой не будем работать вместе. Поставив чашку на остров, она скрестила руки на груди, повторяя его движения: — Это интересно. — Что именно? Малфой был сумасшедшим, если думал, что ему не придется принимать участие. — Независимо от того, что ты думаешь и чувствуешь, а также от твоих отношений с матерью, настанет момент, когда тебе придется вмешаться. Тебе понадобится план для нее, ведь ее магия будет становиться нестабильной, и она начнет забывать обо всем, включая тебя. У нее будут галлюцинации и проблемы с моторикой, она будет проявлять агрессию и испытывать резкие перепады настроения. В моменты замешательства она может аппарировать и расщепиться. Есть еще множество проблем, с которыми нужно бороться, и ты не можешь просто игнорировать их из-за своих негативных чувств к ней или ко мне. Да, у нее могут быть Целители, но тебе придется начать принимать решения за нее, когда она не сможет. — Я прекрасно знаю свои обязанности, Грейнджер. — В голосе Малфоя звучала угроза, чистая сталь. — Мне постоянно напоминают о них. Под холодным льдом раздражения скрывалось нечто, что заставило ее задуматься, пересмотреть свои слова и даже тон. Нечто, что она узнавала в самой себе: изнеможение до глубины души. — Я... — Гермиона отпила глоток чая, чтобы смочить пересохшее горло. Это не помогло. — Сначала я отказала твоей матери, потому что мы знакомы, а это строго противоречит моим правилам. Вот и все. Никакие другие факторы не повлияли на мое первоначальное решение. Почему я передумала? Ну, не только Пэнси защищала твою мать. Гарри тоже. Она заметила небольшую искру интереса Малфоя. — Зачем Поттеру... — Гарри сказал, что согласился бы ее лечить. Малфой моргнул только раз, затем отвел взгляд, сильно нахмурившись. — Вместо меня здесь должен был быть Роджер Дэвис, но, в конечном итоге, решение было принято мной. Воцарившееся молчание нельзя было назвать спокойным или расслабляющим. Тем не менее, Гермиона почувствовала некоторое облегчение от того, что разговор прервался. — Очаровательные слова, Грейнджер. — Судя по его тону, эти слова мало что значили для него. Что, впрочем, ее не трогало, потому что являлось правдой, что бы он ни говорил. — А твоя история отношений с моей семьей не повлияет на уход за ней? — Я не только дала клятву, когда стала Целительницей, но и не взялась бы за ее дело, если бы в глубине души считала, что не могу быть беспристрастной. Я понимаю угрозу, нависшую над вашей семьей. Мы все сталкиваемся с одинаковым несогласием. Но неужели ты действительно такой параноик? — А если и так? — Это не имеет значения. Твоя мать получит наилучший уход, который я смогу обеспечить, учитывая обозначенные ею пожелания. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, поэтому она попробовала другой подход. — У тебя есть какие-либо вопросы по поводу ее плана лечения? Я могу предоставить копию... — В этом нет необходимости. Как я уже говорил, я не хочу в этом участвовать. Это звучало так, будто его невмешательство было вызвано не столько его доверием к ее плану лечения, сколько тем, что ему было просто наплевать. В сочетании с тем, как он неоднократно спрашивал, почему она приняла Нарциссу в качестве пациентки, его безразличие не укладывалось в ее голове. Многое в нем не сходилось. — Твоей матери нужна твоя поддержка. Малфоя это, казалось, не впечатляло. — Моя поддержка? — Она не... Переживет это. — Если ты думаешь, что мы будем рассиживаться тут, обсуждая наши чувства по поводу ее смерти, то ты, очевидно, не знаешь мою семью. — Нет, не знаю, — честно призналась Гермиона. — Однако мне кажется немного странным, что ты больше заботишься о том, чтобы твоя мать всюду таскала с собой охрану из-за угрозы Пожирателей Смерти, чем о болезни, которая на самом деле убивает ее. Его лицо превратилось в маску более твердую, чем гранит, разделявший их. — Не думай, что за один день ты разобралась во внутренней жизни моей семьи. — Я не строю никаких предположений. А лишь делюсь своими наблюдениями. — Твое наблюдение очень похоже на осуждение, на которое у тебя абсолютно не... — Наблюдение, Малфой, — это нейтральный акт восприятия информации. Осуждение предполагает формулирование мнения как о ценности, так и о достоинствах того, что наблюдается. Если ты собираешься использовать эти два слова, знай, что они означают, и знай, что они не взаимозаменяемы. Жесткий взгляд, которым он одарил Гермиону, заставил ее выпрямиться и так же смело встретить его взгляд. — Чушь собачья, Грейнджер. — Нет, это не так. Это... Малфой насмешливо хмыкнул. — Ты не знаешь, как отделить наблюдение от предположения и осуждения. Ты видишь что-то, тут же формулируешь интерпретацию и на этой основе принимаешь решение. Точнее, предположение. — Это не так. — Пример тому — выбор хлопьев моего сына. Ты наблюдаешь и предполагаешь, что, поскольку мы чистокровные, мы ничего не знаем о мире магглов, а тем более не позволяем ему что-либо получать из того мира. Что подтверждает мое предыдущее утверждение. Гермиона попыталась возразить, но заколебалась, потому что... Ну, он был прав. Выражение его лица изменилось; он признал свою победу, но она еще не закончила. — Хорошо, тогда помоги мне понять. Я буду лечить твою мать, и независимо от того, знаешь ты это или нет, но лечение — это нечто большее, чем просто давать ей зелья для облегчения симптомов болезни. Прежде всего необходимо понять, что побуждает ее обратиться за медицинской помощью, а затем убедиться, что я смогу мотивировать ее придерживаться выбранного курса, даже когда в дальнейшем все станет сложнее. Семья всегда была для нее мотиватором. Именно поэтому она в первую очередь обратилась ко мне за помощью, и мне будет гораздо легче работать, если я буду знать, с чем имею дело. Малфой слегка склонил голову набок, глядя на нее с выражением, похожим на замешательство. Гермиона не понимала. У нее не было никаких реальных ориентиров, которые она могла бы использовать, чтобы расшифровать его. Разве что Хогвартс, да и то это было такой же искаженной точкой отсчета, как и любая другая, потому что он больше не был тем ребенком. — Моя мать — твоя единственная пациентка. Тебе не мешало бы это запомнить. — Прежде чем уйти, он указал на миску с кашей, на которую наложены чары стазиса. — Однако, в интересах помощи, — последнее слово прозвучало с насмешкой, которая вернула ее на второй курс, — я бы хотел пожелать тебе удачи, Грейнджер. Она понадобится тебе, чтобы заставить мою мать добровольно съесть эту миску помоев. Наблюдая, как он уходит, Гермиона задумалась о том, чтобы рискнуть и проверить, получится ли у нее попасть ему прямо в голову, если она бросит миску.

***

К сожалению, Малфой оказался прав. Нарцисса уставилась на тарелку с кашей так, словно та нанесла ей личное оскорбление. Или как будто та могла непроизвольно ожить. Или как будто пыталась разгадать, что это, не спрашивая напрямую. Гермиона не была уверена, поскольку на лице Нарциссы, казалось, отразилась целая гамма эмоций, прежде чем оно приняло выражение крайнего подозрения. Она терпеливо вздохнула, затем взглянула на часы. Прошло почти полчаса с тех пор, как Нарцисса вплыла в кухню, одетая в длинную струящуюся мантию цвета барвинок и простое ожерелье с золотым кольцом. Должно быть, она уже оделась для чаепития со знакомыми перед ее послеобеденными зельями — на этот час Гермиона должна была исчезнуть. В то утро симптомы Нарциссы не были очевидны, но они присутствовали. На лбу у нее выступили капельки пота, которые она пыталась утереть, несмотря на дрожь в руках. Нарцисса выразила свое глубокое разочарование тем, что забыла, куда положила свою любимую брошь, забыла ответ на один из вопросов Гермионы и была взволнована из-за плохого ночного сна. Гермиона надеялась, что полное изменением курса зелий поможет, но пройдут дни или даже недели, прежде чем она сможет окончательно убедиться в этом. Тем не менее, Гермиона наложила несколько чар на один из браслетов Нарциссы, превратив его в трекер, который будет постоянно контролировать жизненные показатели. Результаты будут отображаться в режиме реального времени на зачарованной бумаге, которую Гермиона будет регулярно проверять. Она также незаметно наложила сдерживающие чары, на случай, если Нарцисса однажды решит снять их совсем. Этого нельзя допустить. Гермиона уже почти допила вторую чашку чая — с едой давно покончено, тарелки вымыты вручную и убраны на место. Она поймала себя на том, что притворяется, будто не наблюдает за Нарциссой Малфой. Гермиона подсчитала калорийность упаковки хлопьев, которая все еще стояла там, где ее оставил Малфой. Содержание сахара было неприличным. Нарцисса деликатно ковыряла кашу ложкой, и Гермиона попыталась успокоить ее, как капризного ребенка. — Каша вполне хороша, просто дайте ей шанс. Подозрение во взгляде стало еще более явным. —Я вообще не завтракаю. — Именно поэтому я приготовила кашу. Это только начало. Вам нужно поесть, потому что если Вы этого не сделаете, Вас будет тошнить от утренних зелий. Кроме того, Гермиона наблюдала, как Нарцисса пыталась скрыть тремор, который прошел не так давно, пытаясь завести разговор о смене штор на окне. Последнее из ее старых зелий уже вышло из организма и, хотя было полезно увидеть ее исходные данные, не было совершенно никакой необходимости наблюдать за ее попытками удержать ложку дольше, чем следует. — Возможно, если я выпью чай... — Этого недостаточно. — Гермиона сложила руки на груди, демонстрируя, что ее терпение на исходе. — Возможно, если мы решим, что бы Вы съели на завтрак, может быть... Она снова поворошила кашу ложкой. — Есть очень длинный список блюд, которые я бы предпочла съесть вместо этого. — На самом деле Вы даже не пробовали. Гермиона задумалась, не стоило ли ей попробовать более традиционный завтрак в их первый день. — Это выглядит совершенно неаппетитно. Фруктовый салат, по крайней мере, выглядит приемлемо, но в данный момент он не вызывает у меня никаких положительных эмоций. Не тогда, когда он комнатной температуры. — Я уверена, что Вы любите пироги, которые, по сути, являются теплыми фруктами. — Гермиона нахмурилась. — Может быть, я могла бы приготовить вам смузи. Выражение ее лица стало еще более кислым: — Это звучит еще более неаппетитно. — Откуда Вы можете знать? — Я знаю, потому что у меня очень тонкая чувствительность, мисс Грейнджер. Она уже собиралась возразить, когда услышала приближающиеся шаги по деревянному полу. Слишком быстрые, чтобы принадлежать Малфою. Или любому взрослому. Что означало… Гермиона обернулась как раз вовремя, чтобы заметить приближение Малфоя-младшего. — Помни о манерах, Скорпиус. — Нарцисса даже не подняла глаз от каши, которую она наконец зачерпнула ложкой. Он остановился на пороге, но оглядел комнату, очевидно, не найдя того, ради чего, собственно, и вбежал в комнату. Его плечи опустились в разочаровании… пока он не заметил Гермиону, которая беззастенчиво разглядывала маленького мальчика, пораженная тем, насколько он похож на своего отца. За исключением небольших отличий. Малфой всегда был чуть выше Гарри, но Скорпиус был немного ниже Альбуса. Он был невысоким мальчиком с бледной кожей. Скорее светлые, чем белые, волосы были разделены на пробор и аккуратно причесаны. Он был одет как школьник: черные шорты, белая рубашка, темный блейзер, подвернутые носки и кожаные ботинки. Скорее всего, это была его повседневная одежда, судя по тому, что он не теребил ее. А может, это было не в его характере — вести себя по-детски. — Ты можешь подойти. — Формальность Нарциссы казалась странной; она разговаривала со своим внуком, а не с незнакомцем. Она слышала так много историй о том, как сильно она души не чаяла в Малфое, и видела тому подтверждение во всех сладостях, которые он получал в школе. Гермионе показалось странным, что Нарцисса так строга со Скорпиусом. Она хотела рассмеяться над нелепостью всей этой ситуации, но не смогла, потому что это была не шутка. Это была реальная жизнь. И это напомнило ей слова Дафны, сказанные несколько дней назад. Особенно когда Скорпиус делал все, как ему было велено, послушно приближаясь осторожными шагами. Его подбородок был слегка приподнят, спина прямая, а плечи расправлены настолько идеально, что казались роботизированными. Выдрессированный — это было первое слово, которое пришло на ум. Гермиона вернулась к чаю и сделала последний глоток, чтобы избавиться от странного ощущения, связанного с этим словом. Скорпиус остановился рядом со стулом Нарциссы, ожидая, когда к нему обратятся. Гермиона с тихим звоном поставила чашку на блюдце. — Как тебе спалось? — спросила она своего внука. Только тогда Гермиона вспомнила, что он не разговаривает. Она повернулась и встретилась взглядом с самой голубой парой глаз, которые она когда-либо видела у человека. Пронзительные и яркие, они не были глазами его отца, но она уловила в них упрямство и проницательный ум, которые он унаследовал от того самого человека. И еще это детское любопытство, которое она помнила с тех пор, как была в кабинете Тео. Когда она вежливо улыбнулась в знак приветствия, его уши покраснели, и он на мгновение опустил взгляд. Ухмылка Гермионы мгновенно преобразилась по одной-единственной причине: Скорпиус был очарователен. И близко не такой резкий, как его отец, он был мягче. Не такой холодный. На самом деле, чем больше она смотрела на него, тем больше убеждалась, что в нем есть что-то теплое, несмотря на то, как обходилась с ним бабушка. — Ты не должен пялиться, Скорпиус, — предостерегла Нарцисса. — Это невежливо. Маленький мальчик снова опустил глаза в неловком извинении. Затем он, должно быть, опомнился, потому что выпрямился — как его учили — и отвел глаза. Но это длилось всего мгновение, потому что Гермиона повернулась к нему на стуле и, слегка наклонившись, протянула руку для рукопожатия. — Я Гермиона. Скорпиус посмотрел на ее руку, но, как и в случае с Тео, не сделал ни малейшего движения, чтобы пожать ее, просто поднял на нее глаза. И хотя это был отказ, он не чувствовался таковым, потому что Скорпиус продолжал глазеть на нее так, как часто делают маленькие дети. Любопытство. Он хотел научиться. Она была для него чем-то новым и необычным. Быстрый взгляд на бабушку заставил его вспомнить о своих манерах, поэтому он вежливо поклонился. Гермиона проводила его взглядом до стула напротив нее. Ее улыбка угасла, сменившись задумчивостью, пока она наблюдала, как он садится, сняв блейзер и похлопав себя по карманам. Стул был зачарован для автоматического поднятия его на нужную высоту, чтобы было удобно сидеть. Гермиона никогда раньше не видела такого волшебства, но Скорпиус никак не отреагировал. Видимо, это было в порядке вещей. Его рутина. Было странно наблюдать, как ребенок методично готовится к завтраку. Скорпиус знал, где что должно быть; он даже не посмотрел, когда впервые потянулся за клочком бумаги, который, как она видела, оставил Малфой. Записка, поправила себя Гермиона. Драко Малфой оставил записку для своего сына. Ничего необычного, но то, как Дафна говорила о его отстраненности, не сочеталось с оставленной запиской. Гермиона задумалась над этим, наблюдая, как он разворачивает записку и внимательно рассматривает слова. Как будто он... — Скорпиус немного умеет читать, но я сомневаюсь, что он разберет почерк Драко. Он ужасно неразборчивый. Как по команде, он склонил голову набок. Гермиона замаскировала свой смех под кашель, что никого не обмануло. Нарцисса нахмурилась, а недовольное выражение лица Скорпиуса до жути напомнило его отца. — Он довольно застенчивый, мисс Грейнджер. — Нарцисса налила молока в его миску с хлопьями. Недолго думая, она быстро вышла и вернулась со стаканом сока, поставив его справа от него. Скорпиус выглядел смущенным, смотря на напиток. — Не обижайтесь, если он с вами не заговорит. Я стараюсь разговаривать с ним нормально, хотя и знаю, что ответа не получу. — Оу. — Не сомневайтесь, он может говорить, мисс Грейнджер. Он просто упрямо предпочитает этого не делать. Скорпиус посмотрел прямо на Гермиону, словно подтверждая слова своей бабушки отсутствующим выражением лица. Затем он взял ложку левой рукой — еще одна черта, унаследованная им от отца — и принялся за сладкие хлопья, соблюдая при этом манеры, весьма необычные для мальчика его возраста, да и любого другого возраста, если уж на то пошло. Нарцисса осторожно попробовала свою кашу. Она не использовала салфетку, чтобы выплюнуть ее, но была на волосок от этого. После того, как она прожевала первые пару кусочков, выражение ее лица сменилось со скептического на настороженно-впечатленное. — Это не так ужасно, как кажется. — Хорошо. Тем временем в голове Гермионы произошло короткое замыкание — пришлось очень быстро обработать очень большого объема информации после заявления Нарциссы. Не о том, что каша оказалась съедобной, а о предыдущей теме... о молчаливом мальчике, который вежливо ел хлопья, уставившись на записку рядом со своей миской. Он выглядел как Драко Малфой в миниатюре, читающий газету. Только без очков, холодного нрава и манеры держаться. — Скорпиус, — мягко одернула его Нарцисса. — Не сутулься. Она ела свою кашу медленнее, когда он начал наблюдать за ней, подражая. Гермиона прочистила горло: — Вам следует поскорее закончить. Я пытаюсь следить за расписанием ваших зелий, и нужный промежуток времени уже подходит к концу. Этого было достаточно, чтобы отвлечь Нарциссу от дальнейшего разговора. Не донеся ложку до рта, Скорпиус какое-то мгновение смотрел на нее с выражением, которое она не могла прочитать, прежде чем вернуться к своему завтраку. После этого трапеза продвигалась быстро. Обрывки разговора с Нарциссой прерывали ее наблюдение за молчаливым Скорпиусом. Как только Нарцисса закончила, Гермиона стала наблюдать, как она принимает свой первый набор зелий, запивая каждое чаем. Они были довольно гадкими. Проведя серию диагностических заклинаний, которые повергли Малфоя младшего в изумление, Гермиона проверила результаты на зачарованном пергаменте и принялась убирать со стола. — Не утруждайтесь, мисс Грейнджер, няня скоро придет и разберется с этим. Обычно она подменяет меня по выходным и когда Зиппи в отпуске. — Это совсем не проблема. Гермиона взяла свою пустую чашку и тарелку Нарциссы и отнесла их в раковину. Появился Скорпиус, вежливо протягивая Гермионе пустую миску, чашку и ложку. Он помогал. — Спасибо, Скорпиус. — Гермиона любезно улыбнулась. Нарцисса позвала его, и он вернулся к ней. Быстро очистив его миску и высушив все взмахом палочки, она левитировала каждый предмет обратно на место, притворяясь, что не слушает. — Ты вчера отлично справился. Давай проведем еще один день без происшествий. — От ее тона по спине Гермионы пробежал холодок. Скорпиус ответил странным поклоном. — У тебя есть две минуты, и твой преподаватель ждет тебя наверху, в библиотеке. Гермиона убедилась, что Скорпиус давно ушел, прежде чем покинуть свое место у раковины. — Сколько ему лет? Она уже знала ответ, но вопрос был задан для поддержания разговора. —Пять. — Он... очень хорошо себя ведет. Это было сильным преуменьшением; он больше походил на миниатюрного взрослого, чем на ребенка. За исключением моментов, когда она замечала в нем намеки на ребенка… — Мы платим отличные деньги репетиторам, чтобы убедиться в этом. Отрешенность, прозвучавшая в ее голосе, заставила Гермиону поторопиться сменить тему. — В расписании, которое вы предоставили, указано, что Вы устраиваете чаепитие. Есть ли какое-нибудь место, где я могла бы уединиться на это время? Мне все равно нужно немного почитать. — Поскольку Вы планируете следить за мной в течение всего дня в течение следующих тридцати дней, можете использовать для работы кабинет Драко. Он находится дальше по коридору. — Она указала в том направлении, где только что скрылся ее внук, что навело Гермиону на мысль, что в их доме была не одна лестница. Единственная, о которой она знала, находилась рядом с гостиной. — Она должна прийтись Вам по вкусу. Гермиона рассеянно кивнула, заметив небольшие изменения в самочувствии Нарциссы с тех пор, как она приняла утренние зелья. Даже глаза у нее заблестели. — Как Вы себя чувствуете? Эта комбинация зелий создана для того, чтобы придать Вам немного энергии. — Значит, они работают по плану. Я действительно чувствую себя... — Нарцисса говорила так, словно не могла поверить своим следующим словам: — Довольно хорошо. Это было либо свидетельством успеха, либо эффектом плацебо. Только время покажет.

***

Если бы Гермионе нужно было предсказать, как будет выглядеть кабинет Малфоя, она бы получила только полбалла. Она ожидала, что он будет похож на остальную часть дома: современный, в нейтральных тонах, с изысканной мебелью и без каких-либо личных штрихов. Однако кабинет Малфоя напомнил ей ее собственный. Он был примерно такого же размера: уютный и не слишком большой. Здесь не было растений, зато лежал большой выцветший турецкий ковер, больше походивший на гобелен, которому место скорее на стене, чем на полу. Это было ужасно неприглядно. На письменном столе из темного дерева царил беспорядок. Перед камином стоял черный кожаный диван, рядом — небольшой стеклянный столик. Ее внимание привлекло кое-что над камином: недавно сделанный семейный портрет в богато украшенной раме. Нарцисса, Драко и Скорпиус — все очень суровы и все одеты в черное. Рядом висели два портрета поменьше. На одном из них Драко стоял в одиночестве, хмурясь из-за ее присутствия в его кабинете. На следующем были изображены Нарцисса и Скорпиус, вероятно, сделанные в тот же день, что и большой. На портрете Нарцисса положила руки ему на плечи, а мальчик выглядел так, будто хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Что еще более странно, никто из них не двигался. Каждый нарисованный предмет стоял совершенно неподвижно, навечно застыв в каком-то отрезке времени. Это было печально. Гермиона окинула взглядом стены, вдоль которых от пола до потолка стояли книжные шкафы, все они были аккуратно расставлены и заполнены до отказа. Но любопытство вызывало не только это. С порога, на первый взгляд, его кабинет выглядел так, словно принадлежал консервативному человеку, каким, по мнению общества, он и должен был быть. Книги, которые свидетельствовали о его интеллекте, семейные портреты, которые говорили о его верности долгу по сохранению имени своего рода, и пространство, которое было достаточно роскошным, чтобы напоминать посетителю о его богатстве. Но, присмотревшись внимательнее, она обнаружила несоответствия, заметные только самым наблюдательным. Сами книги представляли собой исследование контрастов: дихотомия между тем, что общество знало о Драко Малфое, каким он представлялся миру, и личностью человека, который — судя по беспорядку — проводил много времени в этой комнате. Не все они были написаны магическими авторами на магические темы. Никаких текстов по Темным искусствам или манускриптов экстремистов. Вместо этого здесь были книги по химии и геологии, ботанике и физике, философии и истории искусств. По буддизму. Она заметила Бланшо, Деррида, Толстого, Ницше. Классическая художественная литература. Автобиографии. Поэзия. И это было только то, что она могла увидеть. Можно было бы еще многое изучить, если бы она поднялась по черной лестнице и осмотрела верхние полки, но Гермиона этого не сделала. Она оставила все как есть, задав один вопрос пустому кабинету: — Кто такой Драко Малфой? Получалась какая-то бессмыслица. Ни дом, ни, конечно, люди, живущие в его стенах, ничто из этого не вписывалось в аккуратную коробку, которую она для них создала. Гермиона любила осмысленность, привносящую порядок в хаос; такое несхождение кусочков вроде бы простого паззла разрушало ее мировоззрение. Было бы легко повесить на них ярлык типичных чистокровных, свести их всех к представлению о том, какими они должны быть, но как она могла сделать это сейчас? Слова Малфоя, сказанные ранее, все еще звучали у нее в ушах. Ей пришлось пристально взглянуть на свою собственную ошибочную логику и усомниться в ней. И, как следствие, усомниться в себе. Не существовало метрики для измерения людей, и все же, по какой-то причине, это правило не применялось к Малфоям. Может быть — ладно, совершенно определенно — это была ее предвзятость. Та упрямая, всезнающая часть ее, которая просто знала, что она их всех раскусила и была права насчет того, что они за люди. Та ее часть, которая... Гермиона вздохнула. Та ее часть, которая осуждала. Вот. Она сказала это. Гермиона могла признать, что ее оценки были ошибочными. Недостаток ее характера. Изменится ли это теперь, когда она стоит в самой сбивающей с толку комнате дома на сегодняшний день? Нет. Но кое-что она могла сделать, и сделать это нужно было еще в тот момент, когда приняла Нарциссу в качестве пациентки. Начать сначала. Нет, действительно, начать с самого начала, как она делала со всеми остальными пациентами. Ей нужно было очистить разум от всего, что она знала о семье Малфоев, и начать с чистого листа. Гермиона могла признаться себе, что она была в смятении, когда речь заходила о них. Она понятия не имела, кто они такие, и понимала, что ей нужно изучать их лучше и более эффективным способом. Только тогда она сможет учиться непредвзято, не причиняя вреда и не делая никаких выводов из одного убеждения относительно другого. Что бы там ни думал Малфой, Гермиона на самом деле заботилась обо всей семье. Особенно о Малфое. Единственный ребенок Нарциссы. Тот, кто тяжелее всего будет переживать ее потерю. Итак, Гермиона отбросила все предположения, раскопала свое бессознательное отношение и отступила от всего, что знала, оставив… ничто. Она сделала глубокий вдох. Пересекая комнату, она направилась к столу Малфоя с сумкой в руке, готовая погрузиться в исследование. Но когда она села за его захламленный бумагами стол, она увидела… ну, Драко Малфоя. Не только как раздражающего мужчину, своего старого одноклассника и противника, а также единственного сына Нарциссы… Нет, Гермиона увидела в нем отца. Там, в аккуратной и простой рамке — повернутой в другую сторону от комнаты, только для его глаз — была фотография, на которой он держал новорожденного Скорпиуса. Выражение растерянного удивления на его лице постепенно сменилось мягкой улыбкой. Фотография была такой интимной, такой теплой, такой непохожей на того, каким она его знала. Гермиона повернула голову только для того, чтобы взглянуть на другую фотографию. Она была сделана недавно. И отец, и сын были одеты в черные костюмы, сшитые на заказ, не улыбались, не прикасались друг к другу, ничего такого. Холод. Гермиона встала и заняла место на его диване. Порывшись в сумке в поисках своих исследований, она погрузилась в работу. Ей нужно было выбросить из головы все лишнее и сосредоточиться на чем-то, что требовало ее полного внимания. Однако в конце концов Гермионе понадобилось больше места, поэтому она разложила свою работу на стеклянном журнальном столике, делая пометки ручкой на распечатках и выделяя важные моменты, которые требовали дальнейшего изучения. На самом деле, она была так поглощена изучением всего — перелистывая статью за статьей, сравнивая их с книгами, которые принесла с собой, — что все это чуть не взлетело в воздух, когда камин вспыхнул, и Малфой вышел, словно выбрался из преисподней и вернулся на Землю. Малфой — уже без очков — был так удивлен ее присутствием, что застыл на месте. Его рот открылся, затем закрылся. После этого, его глаза потемнели. — Что ты делаешь в моем кабинете, Грейнджер? Гермиона чуть было не извинилась, но сдержалась. За что извиняться? — Твоя мать сказала, что я могу поработать здесь, пока она устраивает чаепитие. Она сказала, что ты, как всегда, задержишься. — Да неужели? — Утверждение, а не вопрос. — Я оставил здесь свиток пергамента… по работе. Тот неповторимый дискомфорт вернулся, пробежав мурашками по спине, когда она начала поспешно собирать свои бумаги в кучу, смешивая то, что хотела сохранить отдельно. Это не имело значения. — Я могу уйти. — Мимолетная мысль мелькнула о фотографиях на его столе, и Гермиона почувствовала себя виноватой за вторжение в его личное пространство. — Я не хотела вмешиваться. — В этом нет необходимости. Его слова остановили ее, когда она собралась уходить. — Я поговорю со своей матерью позже. — Она, кажется, не думала, что ты будешь возражать. — В этом-то и проблема, Грейнджер. Она не думала. Наконец, он покинул свое место перед камином и пересек комнату, направляясь к письменному столу. Она в молчаливом напряжении наблюдала, как он взял со стола свиток пергамента. Не оборачиваясь, он спросил таким убийственно серьезным тоном, что она продолжила собирать свои бумаги, потому что, к черту: — Ты сидела за моим столом? Гермиона понятия не имела, как он узнал. Она была осторожна и ни к чему не прикасалась. На мгновение она задумалась, чтобы солгать, но решила, что бессмысленно лгать тому, кто уже знает ответ, прежде чем задать вопрос. — Да, но только пару секунд. Мне не хватало пространства, поэтому я пересела на диван. Малфой повернул к ней голову, подозрительно прищурившись. Недоверие? — Мой кабинет предоставил тебе все необходимое для того, чтобы составить обо мне мнение? — Мое наблюдение, Малфой, простое. Я не знаю, каким человеком ты стал за последние тринадцать лет, это правда, но то же самое касается и тебя. — Она сделала шаг к нему. — Возможно, я не единственная, у кого есть предвзятые взгляды. — Ах, так ты признаешь это. — Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь, Малфой? Я не боюсь признать свою неправоту. — Гермиона пожала плечами, и когда выражение его лица медленно сменилось чем-то сродни сосредоточенному недоумению, она сделала еще один шаг вперед. Затем еще один. — Я никогда не утверждала, что идеальна, и не ожидаю, что я или кто-либо другой будет придерживаться таких невозможных стандартов. — Это не совсем соответствует твоей репутации Умнейшей ведьмы своего поколения. — Может, моя репутация и такова, но это не совсем то, кем я являюсь. Это то, как меня воспринимают окружающие, — точно так же, как и тебя не определяет твоя репутация. чуть было не сказала Гермиона. Но передумала. — Я злюсь и могу быть мстительной. Я могу быть самодовольной и придирчивой. Я не стыжусь того, кто я есть, потому что этот человек постоянно развивается. Прямо сейчас я бросаю вызов самой себе, не только в отношении твоей матери, но и в отношении тебя.. — Она сделала паузу, когда брови Малфоя сошлись на переносице. — Однако, так же, как я строила предположения о твоей семье, ты строил их обо мне... — И все же, я чувствую, что ты хочешь добавить еще что-то, — Малфой скрестил руки на груди и откинулся на заваленный бумагами стол. Его маска изображала непринужденность, но сжатый кулак выдавал волнение. — Никаких дополнений. Только предположения. — Гермиона подняла палец и метафорически протянула оливковую ветвь: — Например — предположительно с течением времени мы сможем лучше понимать друг друга и обходиться без осуждения. Холодный взгляд и ехидный вопрос были его квинтэссенцией: — И зачем нам это делать, Грейнджер? — Поскольку мы уже не дети, которые не могут найти общий язык, а взрослые люди. Благодаря твоей матери я буду частью твоей жизни — в некотором смысле — до конца ее дней. Тебе это может не понравиться, но это... — Хорошо. — Он пристально смотрел на нее в течение нескольких мгновений, прежде чем отойти от стола. В два шага он оказался прямо перед ней и заговорил таким голосом, что она не могла оторвать от него взгляда: — Кстати, о будущем, на будущее: вход в мой кабинет запрещен. Для всех. Малфой ушел так же, как и пришел.

***

После долгого первого рабочего дня Гермиона целых полчаса стояла в своей гостиной, просто моргая в пустоту, прежде чем взмахнуть пресловутым белым флагом и созвать экстренный сбор. В понедельник. Она отправила патронуса с сообщением и меньше чем через час отправилась в полупустой бар в Хакни; Парвати и Пэнси уже сидели там, сидя за более тихим столиком в конце зала. У первой наготове был ужасающего вида фруктово-розовый напиток, в то время как перед второй стояли четыре стопки. Гермиона скептически оглядела их, прежде чем сесть между ними. — Я аппарировала сюда, вы обе пытаетесь заставить меня расщепиться по дороге домой? —Гермиона осмотрела один из бокалов, наполненный прозрачной жидкостью. — Это... — Русская водка? Да. Две для тебя и две для меня. — Пэнси улыбнулась. — Ты уже поела? Я заказала тебе говядину по-веллингтонски. Скоро будет… — Я ничего не ела с обеда. — Который включал в себя встречу с молодой няней Скорпиуса, которая привела его на ланч к бабушке, но не осталась. Нарцисса в это время еще не вернулась с чаепития, так что Гермиона провела десять долгих минут, играя в гляделки с пятилетним мальчиком. Он выиграл. Она не ожидала его присутствия на трапезе, но он безропотно съел куриный салат, который она ему подала, — вернее, тщательно выбрал оттуда листья салата-латука, помидоры и сыр, тщательно избегая кусочков курицы. Довольно странно, что он сделал так, а не наоборот, но не ей было об этом задумываться. Гермиона оставила это дело Нарциссе, которая уговаривала его съесть курицу, когда вернулась на обед. Но он так и не сделал этого. — Справедливости ради, — сказала Парвати, — мы не знали, в каком состоянии ты будешь, когда придешь. В последний раз ты созывала экстренный сбор в понедельник четыре года назад, когда Крам приезжал в гости, и у вас был тот единственный раз. Гермиона так резко повернула голову, что едва расслышала возмущенный вопль Пэнси «Какого черта?», когда кончики собранных в хвост волос хлестнули ее по лицу. — Во-первых, я с ним не трахалась. — Она струсила. Виктор отнесся к этому спокойно. В конце концов, они были друзьями по переписке в течение многих лет. Это не казалось хорошей идеей. — Во-вторых, как ты вообще узнала, что что-то случилось? Парвати лукаво посмотрела на нее: — Я сложила два и двенадцать. Гермиона, не сводя с нее глаз, скрестила руки на груди. — Я журналистка. Это то, чем я занимаюсь. Вы ходили с ним на ужин, и после этого каждый раз, когда кто-нибудь упоминал о нем, ты остранялась. — Парвати наклонилась ближе и прошептала. — Это было настолько ужасно? — Пэнси, скажи ей... — Гермиона обнаружила, что вторая ведьма тоже с нетерпением ждет ответа. — Неважно. Кто еще придет? — Уизли опоздает. Она отвозит детей в Нору, потому что Поттер работает допоздна. Луна придет. Дафна работает, Падма и Сьюзан все еще в больнице. — Внезапно Парвати кое-что вспомнила: — Пэнси, разве ты не должна была пригласить Чжоу? — Ой, я забыла. — Пэнси притворно ахнула. — Какой позор. Какая жалость. Гермиона фыркнула, а Парвати закатила глаза, прежде чем рассыпать свои длинные волнистые локоны по плечам. — Так зачем ты созвала экстренный ужин? — Сегодня был мой первый день с Нарциссой Малфой. Пэнси оживилась. Парвати сморщилась: — Тебе стоит начать с русской водки. — Как все прошло?— спросила Пэнси. — Настолько хорошо, насколько это было возможно. Там есть часть, где Малфой... — О, черт, ты его видела? — Парвати взвизгнула и захлопала в ладоши, подпрыгивая на своем месте, привлекая внимание мужчины за стойкой, который оценивающе посмотрел на нее. — Он в отличной форме, да? — Она толкнула Гермиону в плечо. — Мне нужны все подробности. Пэнси стоило немалых усилий сохранить свое мнение при себе, но она промолчала. — Все подробности подпадают под действие Соглашения о конфиденциальности между пациентом и целителем, и... — Не о твоей работе! О нем! Неужели он не такой сексуальный, как я говорила? — Дело буквально не в этом, Парвати. Пэнси подтолкнула к ней один из шотов, и Гермиона выпила его залпом, терпя жжение с напряженной гримасой. Она никогда не любила крепкие напитки, но сегодня это было оправдано. — Малфой был немного напряжен. — Это еще мягко сказано. Природные катаклизмы были не столь разрушительными. Парвати потягивала фруктовое чудовище, внимательно наблюдая за происходящим, в то время как Гермиона потирала шею. — Я не помню, чтобы он был таким. Придурок, да, но он... — Жизнь и обстоятельства изменили не только тебя, Грейнджер. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что Драко приходится со многим сталкиваться, в дополнение к тяжелому грузу ответственности и ожиданий, возложенных на него. — Я понимаю, но... — Мы все справляемся по-разному. Драко переносит это молча, в полном одиночестве. — Это не преодоление, это избегание. — Это Драко. Справа от нее раздался вздох, похожий на вздох влюбленной школьницы. — Нет покоя голове в венце... или что там говорит Падма, когда становится сентиментальной. — Парвати щелкнула пальцами. — Черт возьми, надо было использовать эту фразу для его статьи! Гермиона закатила глаза, когда Пэнси опрокинула в себя вторую стопку. Если она и почувствовала жжение, то не подала виду. — Хорошая цитата, но Драко не король, — сказала Пэнси. Нет, он всего лишь человек.

Величайшая мудрость — видеть сквозь видимость.

Атиса