Measure of a man|Мера человека

Предупреждение: описание приступа тревоги. 26 июня 2011 г. Как бы Гермиона ни боролась, беспокойство все равно заполнило ее легкие, разлилось по венам и тяжелым грузом осело в сердце. Она не могла ни спать, ни двигаться. Просто тонула, тонула и тонула. Ниже. Глубже. Тьма поднялась ей навстречу, и вскоре Гермиона оказалась окутана ею, захвачена. Она пыталась бороться — паника замерла на краю сознания, готовая прорваться, — но это было бесполезно. У Гермионы не хватало сил. И вот она падала все ниже, не зная, достигнет ли когда-нибудь дна. Имело ли это значение? Там, внизу, не было утешения — только смутные сомнения и изнуряющий груз неуверенности. Это было не в новинку. Такова была ее натура. Жизнь и опыт сплелись в ней причиной и следствием, и все, что она могла делать, это лежать и чувствовать, как в ней бушует битва между разумом и сердцем. Старый конфликт, продолжавшийся всю жизнь, все еще не имел явного победителя — чаши весов качались из стороны в сторону, но никогда не находили равновесия. Перемирия не было, но заключено негласное соглашение: ее логический ум прекратил попытки вмешаться в работу ее эмоционального сердца. И наоборот. Но не сейчас. Гермиона должна была догадаться, что это не продлится вечно. Сегодняшняя битва была яростной, беспощадной — такой же беспощадной, как любая внешняя война. Ее желудок сжимался при каждом воспоминании, голова раскалывалась с каждым вздохом, тело болело от каждого слова. Эта война была такой страшной, что сон бежал прочь, такой уродливой, что сны прятались, пока она искала тепло, которого так и не нашла. Покой исчез, а вместо него пришло беспокойство — старый друг, решивший наверстать упущенное время, несмотря на абсолютное истощение. Она так устала. Ее волосы в какой-то момент распустились. Ноги подергивались. Пальцы рук и ног покалывало, словно их пронзали крошечные иглы. Зудящие места требовали внимания, даже те, до которых она не могла дотянуться. Особенно они. Это раздражало ее. Все раздражало. Когда Гермиона закрывала глаза, перед мысленным взором со скоростью света начинал плясать и кружиться разноцветный парад, превращаясь в яркие мазки. Каждая капля ее умственной энергии уходила на то, чтобы быстро систематизировать каждую деталь ее спора с Малфоем — средоточие ее мыслей, источник ее недовольства. Упорядочить каждый момент. Проанализировать каждое выражение лица. Запомнить каждое слово. Все было разложено по полочкам: что она имела в виду, а что нет. Что она выпалила в страсти и гневе, а что осталось в мутной серой зоне неопределенности. А потом еще одна сортировка — на то, что было правильным, что — неправильным, и что — где-то посередине. Больше всего ей было стыдно за то, как много попало в последнюю категорию. Ее разум и сердце продолжали войну, хотя оба знали, что не будет ни победителей, ни проигравших. Только взаимно гарантированное уничтожение. В воздухе ее спальни стоял холод, и она глубже закуталась в одеяло. Подушка казалась то слишком твердой, то слишком мягкой. Как только Гермиона устраивалась поудобнее, ее начинало бросать в жар, и она сбрасывала одеяло. Она глубоко вдохнула. Потом еще раз. Она считала каждый вдох, как делала это в кабинете терапевта, когда накатывала волна паники, а эмоции становились сильнее ее воли. Гермиона сосредоточилась на пустом месте в сознании и закрыла глаза, погружаясь в состояние спокойствия, которое позволяло ей осознавать все вокруг. Самым громким, как ни странно, оказалось ее сердце; оно билось яростнее всех, готовое вырваться из груди, выбивая ритм боевого клича. Ее разум оборонялся, защищая себя на примитивном, первобытном уровне, который она не могла контролировать. Ничего нового. Гермиона продолжала считать вдохи и выдохи, умоляя сердце замедлиться, успокоиться, стать таким же ровным, как ручей перед ее домом. Все хорошо. Все в порядке. Это пройдет. Вдох и выдох. Гермиона старалась расслабиться, но как только ее тело начало погружаться в полузабытье, как только битва внутри утихла, как только сон приблизился на расстояние одного дыхания… Гермиона резко села, сосредоточившись на ощущении. На самом крае полога защитных чар мелькнуло… нечто. Нечто не совсем человеческое. Умом она понимала, что это может быть что угодно — белка, птица, насекомое, — но доводы разума не останавливали бешеный стук ее сердца. Мимолетное ощущение исчезло прежде, чем она смогла его распознать, прежде, чем она даже поняла, что именно это было, но в глубине души ее охватила паранойя. Гермиона перестала пытаться заснуть. Отчасти из-за страха, который она пыталась подавить, но в основном, чтобы избавить себя от шепота, преследовавшего ее во сне. Отказ от отдыха не помешал Гермионе попытаться успокоить себя другими способами. Она прочитала книгу, чтобы хоть чем-то занять свои мысли, затем другую, получше, потому что первая была недостаточно хороша. Она включила «белый шум» и cделала дыхательные упражнения для расслабления. Горячая ванна. Теплое молоко. Чай с лавандой и ромашкой. Ничего из этого не помогло, и она перешла на вино. Аромамасла в диффузоре. Спальня пропиталась густым ароматом лаванды. Когда и это не подействовало, она переместилась с кровати на диван, затем на кушетку в зимнем саду, на пол, с подушкой, без подушки, под одеялом, без одеяла… Но все это не имело значения. Ничего не помогало. Даже пара глотков зелья сна без сновидений, которые она в итоге себе позволила, оказались бесполезны. Все, что к утру получила Гермиона — это боли в шее, тяжесть в желудке и лихорадочно работающий мозг, который не мог перестать анализировать три вещи: Ничто. Нечто. Все. После трех часов ночи она решила встретить то, что, без сомнения, обещало быть долгим и унылым воскресеньем. Было еще слишком рано для прополки и полива, а еще она опасалась того, что задело границы ее чар ранее. Что бы это ни было, оно находилось вне ее контроля и за пределами ее самых дальних чар. Гермиона была слишком обеспокоена, чтобы сидеть без дела, так что стояла в оранжерее, уставившись в темное небо, затянутое облаками. Снова это слово. Беспокойство. Старая привычка, которая никогда не умирала — она просто впадала в спячку до идеального момента. «Это не просто беспокойство», — тихо нашептывал внутренний голос. Это вина. Ну, это не совсем точное определение. Гермиона была хорошо знакома с чувством вины. Та была старым другом, время от время приходившим — особенно во время визитов к родителям. Но сейчас пускать вину в свою душу она отказывалась. Вина означала признание ответственности и осознание, что кое в чем оа была неправа… Но уж точно не во всем. И вот она снова оказалась в серой зоне и полутонах. Гермиону раздражало то, что было невозможно классифицировать. А такого накопилось много. Слишком много. Проигнорировав этот внутренний голос, она принялась искать что-то продуктивное, чем могла бы занять себя. Нужно было что-то, что заставит ее разум работать и принесет душе покой. Отвлеченность. Спокойствие. Читать не получилось — из-за усталости глаза отказывались фокусироваться. Тогда Гермиона обратилась ко второй своей любви. Организации. Работа началась с кухни, где она вытащила все из шкафов, вручную отмыла каждую поверхность и расставила все обратно так, чтобы это успокаивало ее разум. Закончив, Гермиона отступила назад и оглядела результат, пытаясь понять, хватит ли этого, чтобы позволить себе отдых. Не хватило. Следующей была ее кладовая. Она проверила каждую этикетку. Мука, сахарная пудра, заварной крем. Кускус, овсяные хлопья, булгур. Ее поразило, насколько все было в беспорядке — раньше она этого даже не замечала. Проверяя герметичность упаковок, она переставляла все в зависимости от частоты использования. Разложила специи в алфавитном порядке, сделала заметки о том, какие из них нуждаются в замене или будут заменены в ближайшее время. За спиной у нее яростно царапало бумагу прытко пишущее перо. Когда Гермиона закончила, она снова посмотрела на свою работу и задумалась, хватит ли этого, чтобы позволить себе отдохнуть. И снова, несмотря на усталость, накрывшую ее, словно покрывало, она не могла уснуть. Абсолютно. К пяти утра, после того как весь дом был вычищен сверху донизу, Гермиона стояла перед последним местом, требующим порядка: кладовой в ее варочной. Полки от пола до потолка были уставлены ингредиентами, которые она толком не сортировала с момента создания комнаты. Она начала сверху, доставая редко используемые и ценные ингредиенты, которые у нее были, на случай, если они ей когда-нибудь понадобятся, проверила этикетки и количество, делая пометки для Блейза или Дафны. Пока она работала, взошло солнце, заливая комнату приглушенными красками через маленькое окно. Как только Гермиона пересчитала крылья феи, убедилась, что сок пиявки не протух, и поменяла этикетку на огуречнике, так как старая выцвела, она подумала о еде… Но отказалась от этой идеи, когда ее желудок снова заурчал в знак протеста, все еще не пришедший в себя от той мешанины, которой она его напичкала.. И все же, решила Гермиона, осознав, что она разобрала уже четыре из одиннадцати полок, пришло время сделать перерыв. Она спустилась со стремянки и побрела в свой кабинет, проверяя свой магический планировщик. Встреча с Малфоем была удалена, и, что любопытно, заменена именем Нарциссы. «Хорошо», — подумала она, испытывая нечто, похожее не столько на гнев, сколько на.… Гермиона изо всех сил пыталась найти подходящее слово. Она со вздохом оглядела пустую комнату. Проблемные растения нуждались в уходе. Взмахом палочки она напоила каждое, начиная с тех, что стояли в ее кабинете. Продолжая успокаивающее занятие, она перешла к растениям на подоконнике кухни, лениво наблюдая за туманом, клубящимся над пастбищем. Поставила чайник и направилась в оранжерею, чтобы продолжить. Проведя пальцем по корешку Недотроги, она скользнула взглядом на пустое место, где должен был стоять кактус. Но его там не было. Она оставила его у Малфоя. Снова. — Черт возьми. Это снова задело ее за живое. Гермиона потерла лицо ладонями, выдохнула и продолжила проверять и поливать растения, пытаясь насладиться медленным восходом солнца над горизонтом. Рассвет был пасмурным и зловещим. Она решила не заниматься прополкой в преддверии неизбежного дождя. Она устала. Закончив поливать плетистые розы, Гермиона заварила себе чашку имбирного чая, чтобы успокоить желудок. Возвращаясь в свой кабинет с чаем в руке, она взглянула не на планировщик, а на список дел. Навестить Кингсли. Это казалось таким же хорошим планом, как и любой другой. Три часа спустя, она аппарировала за пределы охранных чар Кингсли, держа в руках ящик с набором ягод: крыжовник, клубника и малина. Заодно прихватила мангольд, морковь, картофель, брокколи, яйца и фасоль. Все было зачаровано чарами невесомости, чтобы нести было легче. К тому времени, как она закончила свой долгий путь с поклажей в руках, Кингсли уже ждал ее, одетый в костюм пчеловода цвета королевский синий. — Ты раньше, чем я ожидал. Заходи. Прежде чем она успела возразить, он забрал у нее ящик, усмехнулся, почувствовав его легкость. Дом Кингсли был меньше ее — уютный коттедж, достаточно просторный для него самого, с эклектичным сочетанием мебели и произведений искусства, отражающих его характер. Не слишком много, но и не слишком мало. Гермиона последовала за ним через гостиную на кухню. Она была небольшая, но чистая и комфортная. Вместо острова в центре стоял маленький стол с двумя стульями, накрытый на одного. — Присаживайся, я как раз собирался приготовить завтрак: яйца с сыром на пшеничных лепешках и обжаренный шпинат с грибами. Она пришла не для того, чтобы поесть. — Я просто хотела оставить это и... ладно. — Взгляд Кингсли не оставил ей шансов на возражения. Гермиона опустилась на ближайший стул, и только когда он продолжил готовить завтрак, привычное благодушие вернулось на лицо Кингсли. Вскоре воздух наполнился чудесными ароматами. Он долгое время был вегетарианцем и утверждал, что его крепкое здоровье и энергия являются результатом правильного питания. Гермиона понимала это лучше, чем кто-либо. В конце концов, ее собственный уход за пациентами строился на правильном питании. Но она сама никогда не рассматривала вегетарианские блюд,а пока…Пока не заметила, что Скорпиус чаще всего избегает колбасок за завтраком или откусывает кусочек, только чтобы задобрить свою бабушку. Теперь Гермиона поймала себя на том, что хочет приготовить Скорпиусу разные блюда, просто чтобы посмотреть, понравятся ли ему. — Одно или два? — Ни одного, спасибо. — Как упрямая ведьма, которой она и была, Гермиона попыталась отказаться. — Я в порядке, правда. Вам не обязательно утруждаться. Но еще один долгий взгляд вынудил ее уступить. — Одно. Кингсли вернулся к своему занятию, напевая незнакомую мелодию, в то время как от сковороды поднимался пар. — Ты ведь понимаешь, что для меня это совсем не сложно? — Я не хочу быть обу... — Ты готовишь для всех. Привозишь мне овощи просто так, не только в обмен на мед. Гермиона, ты делаешь все для всех, но когда в последний раз кто-то готовил для тебя? — Я ужинала с Андромедой в начале месяца. Для нее это не было проблемой. Большинство ее друзей едва ли могли вскипятить воду для макарон. — Хорошо. — Кингсли приподнял бровь. — Тогда уточню: когда в последний раз ты позволяла кому-то сделать что-то для тебя без спора и чрезмерного анализа? Она задумалась. Надолго. Но, в конце концов, нашла ответ. Из которого следовало, что прошло довольно много времени с тех пор, как роли поменялись. — Все в порядке. Я не… — Возражаешь? — в уголках его губ мелькнула улыбка. — Я знаю, что нет. Для тебя важнее давать, чем получать. Однако есть что-то особенное в том, когда кто-то готовит для тебя. Это может привести к новым открытиям, к новым вкусовым сочетаниям, о которых ты даже не задумывалась, потому что не позволяла себе такой возможности. Что-то неприятно кольнуло внутри Гермионы, но она проигнорировала это, откинувшись назад, когда Кингсли поставил перед ней тарелку, а затем присоединился к ней за столом со своей порцией и двумя вилками. Гермиона вдохнула. Пахло вкусно, выглядело еще лучше, а вкус превзошел все ее ожидания. Ее желудок мгновенно забыл о своем недовольстве. — Это потрясающе. Спасибо. — Всегда пожалуйста. Они ели в тишине, нарушаемой только короткими, наводящими на размышления вопросами Кингсли и краткими, расплывчатыми ответами Гермионы, за которые он время от времени бросал на нее выразительные взгляды. Закончив, он собрал тарелки и вымыл их, предупредительно прокашлявшись, когда она предложила свою помощь. Он вернулся к столу с двумя чашками дымящегося мятного чая. — Я всегда начинаю день с него. Это, разумеется, твоя смесь. Гермиона приняла чашку с благодарностью, и после первого же глотка заметила, что он добавил слишком много меда. Чай оказался приторно сладким. Немного лимона сбалансировало бы вкус. — Что ты узнала за время этого приема пищи? — Кингсли знал, что она никогда не отключала свой мозг, но не осуждал ее за это. — Что мне хотелось бы приготовить его для… — Гермиона запнулась и сделала небольшой глоток. — Ну, для внука моей пациентки. Он, кажется, не очень любит мясо, но при этом привередлив в еде. Можно мне рецепт? — Конечно. Хотя точного рецепта нет, я редко использую точные граммовки во время готовки. Уверен, как зельевар, ты понимаешь. Ну… Во-первых, это ее удивило. Вкусы сливались слишком идеально, чтобы он не рассчитывал пропорции. А во-вторых… — Я никогда не варю зелья без четкого следования инструкциям. Даже если варю его в сотый раз. — Правда? — Кингсли издал задумчивый звук. — Это довольно любопытно. И он был не единственным, кто так думал. Гермиона отбросила эту мысль, но тихо спросила: — Откуда Вы знаете, что получится вкусно, если не замеряете количество каждого ингредиента? — Так же, как талантливый повар совершенствует рецепты, чтобы сделать их лучше, талантливый зельевар меняет процесс варки, чтобы улучшить качество. Что касается твоего вопроса… — Он сделал глоток чая. — Иногда нужно отойти от проторенного пути, чтобы найти то, что действительно работает для тебя. Гермиона тихо фыркнула, но тут же замерла. Эти слова странным образом напомнили ей о… Малфое. И хотя она уже пыталась отогнать мысли о нем, теперь снова вернулась к тому, от чего пришла сюда отвлечься. — Я пыталась создать свое зелье, но у меня никогда не получалось создать нечто из ничего. Все комбинации, которые я исследовала и пробовала, потерпели неудачу. Это был невероятно разочаровывающий процесс. — Вот в чем твоя проблема. Ты думаешь, что все должно быть запланировано заранее, прежде чем ты начнешь. Но все, что тебе нужно, — просто начать. Смешай что-то, посмотри, что получится. Возможно, ты не создашь то, что задумала. Возможно, создашь нечто более великое. А если потерпишь неудачу, попробуй снова — и используй полученный опыт. — Я понимаю, правда, но я начинаю осознавать, что создание зелий — это не то, в чем я хороша. — Никогда не думал, что ты из тех, кто опускает руки, Гермиона. Ты не думала снять ответственность со своих плеч и попросить о помощи? — Мои эксперты говорят... — Забудь об экспертах. А что думаешь ты? — Я… Я думаю, что это возможно. Нет, я знаю, что это возможно. У меня есть ингредиенты. Я просто пытаюсь найти их правильное сочетание. — Она вздохнула. — Думаю, мне нужна помощь, но… — Ты слишком привыкла справляться в одиночку? — Да. — Ты одинока, потому что сама так решила. Эти слова были ей знакомы. Она уже думала о них в другой день, в других обстоятельствах, применительно к другому мужчине. Гермиона вновь почувствовала, как ее накрывает волна дурноты, и, судя по выражению беспокойства на лице Кингсли, ее внутренний конфликт отразился на лице. — Ты выглядишь обеспокоенной, Гермиона. И уставшей. Она ощущала и то, и другое — еще и одновременно. Сейчас ее захлестнула та стадия усталости, когда тело будто бы наполнено ложной энергией. — Я не спала, — призналась она. — Утром немного разбирала вещи. Кингсли замер с чашкой у губ, бросил на нее изучающий взгляд. — Немного? — Более или менее. Он спокойно продолжил пить чай. — Уверен, ты регулярно слышишь это от друзей, и не хочу повторяться, но ты на грани. Сколько ты спишь? — Даже не знаю, как ответить. — В среднем она спала вполне достаточно, но на выходных получалось меньше из-за ранних подъемов и поздних ночей. — Часов пять… наверное? — Звучит напряженно. Длительное отсутствие нормального отдыха не пойдет тебе на пользу. — Я знаю. — Она глубоко вдохнула. —У меня проблема. — Ты определила причину? — Если честно, нет. Боюсь, у меня их несколько. — Тебе стоит отделить их друг от друга, подумать о каждой в отдельности и таким образом разобраться в них. — Поставив чашку на блюдце, Кингсли откинулся назад, скрестив руки на груди. — Или возможно, твои проблемы из тех, с которыми невозможно разобраться, если хорошенько подумать. Может быть, на них... влияют эмоции? Гермиона усмехнулась, в ее голосе прозвучала нотка самоуничижения, из-за чего Кингсли слегка склонил голову набок. Его темные глаза смотрели терпеливо и понимающе. Она отпила чай и уставилась в стол. Он выглядел так, будто его сделали вручную. Когда Гермиона снова подняла взгляд на Кингсли, он все еще ждал. Она вздохнула. — Я поссорилась кое с кем. — Должно быть, это был серьезный спор, раз он так тебя тяготит. — Да. У меня голова болит от одной мысли об этом. — Она скривилась и потерла напряженную шею. — Слишком много неоднозначных моментов. Я сказала много всякого, о чем давно думала, но сложнее всего переварить то, что сказано было в запале. — И что ты чувствуешь? — В основном тревогу, но… — Вину? Опять это слово. Непрошеная мысль прорвалась наружу, пробив небольшую брешь и дав выход эмоциям. Они разлились внутри, заполнив голову вспышками воспоминаний, обвинений, сожалений. Так много всего. Слишком много. Трещина расширялась, выходя за пределы возможностей залатать ее. Все, что она могла сделать, это признаться. — Да. Так много вины. Несколько мгновений Кингсли молчал. Гермиона теребила подол своей рубашки, обдумывая свою исповедь и готовясь к тому, что он скажет дальше. — Мы, люди, часто смотрим на других через призму собственного опыта. И это может привести к непониманию. — Его голос был глубоким и звучным, и Гермиона внимательно вслушивалась в каждое слово, произнесенное между строк. — В людях обычно сходств гораздо больше, чем различий, и ты точно это знаешь. Но иногда мы так зациклены на себе и своих обстоятельствах, что об этом требуется напомнить. Уверен, ты уже работаешь над этим вопросом. Он бросил на нее многозначительный взгляд, который заставил Гермиону отвернуть голову в сторону гостиной с его эклектичными картинами на стенах. — Да, — тихо ответила она. — Но в какие-то дни получается лучше, чем в другие. В последнее время у меня получается… — Она сухо усмехнулась. — Довольно паршиво получается. — Зациклилась на Скорпиусе, когда было больше…. — Жизнь — это классная комната. Люди, обстоятельства, опыт — наши учителя. Иногда, чтобы усвоить урок, требуется несколько попыток, и это абсолютно нормально. Мы учимся лучше всего, когда находим разные пути к одному ответу. Гермиона посмотрела на него через стол. — Думаю, важно помнить, что у каждого из нас своя история, своя жизнь и свои трудности. Мы ведем свои битвы по-своему, вооружившись тем, что у нас есть. И, конечно, время от времени мы сталкиваемся с нехваткой ресурсов и опыта. Это ведь не лучший вариант развития событий? — Нет, — быстро ответила Гермиона. — Конечно, нет. Он поднял палец, делая акцент на сказанном: — Но это всегда вопрос восприятия. Твое представление о неправильном оружии может оказаться как раз тем, что нужно для победы. Восприятие основано на опыте, интуиции и познании — факторах, уникальных для каждого из нас. Точно так же, как я не могу ожидать, что ты повторишь только что съеденное блюдо без рецепта, ты не можешь ожидать от человека без опыта идеального поведения в сложной ситуации. Расти — значит меняться, а меняться — значит учиться и находить способ, который подходит именно тебе. Она позволила его словам проникнуть внутрь, обдумывая их. Закусила щеку изнутри. — Если не возражаете, могу я спросить, как Вас воспитывали? — В основном меня воспитывал отец, поскольку моя мать умерла при родах. — Он отхлебнул чая и медленно вдохнул мятный аромат. — Вопреки желанию моих бабушки и дедушки, отец отказался от второго брака по договоренности, потому что не верил, что ему повезет так же, как с моей матерью. Любовь в чистокровных браках — явление необычное, но и не невозможное. Хотя он отошел от этой культуры. Мой отец учил меня, что культура — это то, чему ты учишься, а не то, что ты обретаешь при рождении. Что традиции не передаются по крови, а зависят от окружения. Именно поэтому я никогда не придерживался чистокровных взглядов, хотя сам являюсь таковым. Но это не значит, что я их не понимаю. Мне дали знания о каких-то аспектах, а в другие решили не посвящать. Гермиона хотела спросить подробнее, но Кингсли взглянул на часы и поднялся. — О, пчелы скоро должны проснуться, — он кивнул на ее наряд. — Тебе следует переодеться, если хочешь помочь. В гостевой есть запасной костюм. Она вовсе не собиралась помогать. Да и оставаться дольше, чем уже задержалась, тоже. — Я немного устала. — Сможешь ли ты отвлечься от своих размышлений на время, достаточное для того, чтобы уснуть? Выражение ее лица сказало ему достаточно. — Идем, займемся пчелами вместе. Возможно, они помогут тебе успокоиться. Кингсли жестом велел ей идти, и она пошла. Десять минут спустя Гермиона оказалась в белом костюме пчеловода, перчатках и шляпе с сеткой, закрывавшей лицо. Кингсли ждал ее на заднем дворе, и когда она вышла, поразилась, как все изменилось с ее последнего визита. Невилл постарался на славу, превратив ее грубые наброски в произведение искусства. От задней двери извивалась мощеная дорожка, ведущая к аккуратно расположенным ульям, окруженным кругом из ярких цветов и кустов. Работа еще не была завершена — часть круга оставалась незаполненной, — но это уже не имело значения. — Это потрясающе. — Да, мне тоже нравится. Ну что, начнем? Гермиона кивнула, и они вместе направились по дорожке. — Ты знаешь, почему я развожу пчел? — Нет. Я всегда думала, что из-за тишины. — Тишины здесь нет, но есть вызов. Мне нравится уединение. Жужжание вокруг действует умиротворяюще. Оно позволяет мне быть ближе к природе и смене времен года. По мере их приближения жужжание становилось все более отчетливым. На самом деле, оно действительно звучало довольно расслабляюще. Кингсли прошептал заклинание, затем осторожно снял крышку улья и заглянул внутрь, негромко желая пчелам доброго утра, пока несколько из них разлетались в разные стороны. Жужжание стало громче, поднялся легкий ветерок, но Гермиона все равно хорошо слышала его, когда он заговорил вновь: — Больше всего меня завораживает то, насколько пчелы похожи на людей. У каждой пчелы свой характер, у каждого улья — свои привычки. Как в семье. В основном они альтруистичны и ориентированы на сообщество, но есть те, кто работает усерднее. Кто-то умнее, кто-то сильнее. Он жестом пригласил ее подойти ближе и заглянуть внутрь улья. Гермиона осторожно подчинилась. Колония выглядела красиво в своей сложности — описать это она не могла, но ее это определенно завораживало. — Ух ты. Как Вы заставляете их это делать? Кингсли усмехнулся. — Главное, что нужно знать о пчелах: ты должен позволить им делать свое дело. Их невозможно обучить. Если ты добр к ним, они добры к тебе. Это прозвучало как не слишком тонкий намек на нынешнее правительство. — Пчеловодство требует от Вас мыслить шире своей собственной жизни и быть хранителем тысяч живых существ, которые в равной степени важны и опасны. Они перешли к следующему улью, где он повторил те же действия. В этот раз Кингсли покачал головой, заметив, что к концу лета в этом улье сменится матка. Гермиона усмехнулась: — Вы как предводитель пчел. — Не совсем. У них уже есть королева. Моя задача — помогать им добиться того, чего они хотят, то есть обеспечивать процветание семьи. Я считаю, что это более успешная парадигма, чем пытаться заставить пчел делать то,что нужно мне, например, производить побольше меда. Но, в конечном счете, дело не во мне. А в них. Их выживание критично для выживания человечества. Как ты знаешь, не все растения самоопыляются. Третий улей, к которому они подошли, оказался тише предыдущих. Прежде чем Гермиона успела спросить, что это значит, и обратить внимание на парящие капли, напоминающие воду, Кингсли уже отвечал на ее невысказанный вопрос, проверяя запасы. — Сейчас июнь, а это означает перерыв, когда колонии — перед летним сезоном — могут погибнуть от голода либо из-за нехватки нектара, либо по другим причинам, в которые я сейчас не буду углубляться. Именно тогда моя работа становится особенно важной — следить за тем, чтобы они продолжали процветать, даже в трудные времена. В этом году было легче, потому что Невилл первым делом посадил медоносы. Но иногда один улей все же оказывается слабее остальных. Как этот. Я подкармливал его сахарной водой, но, похоже, теперь это уже излишне. — Но разве не в этом суть лидерства? Вы понимаете свою роль и используете ее, чтобы вмешаться или отступить. Вы делаете все необходимое, чтобы дать им силы, помочь им развиваться и достигать своих целей. Вы сами сказали, что пчелы в некотором смысле похожи на людей. Вашим пчелам было нелегко, и у Вас, как у их хранителя, хватило предусмотрительности принять профилактические меры. Это Ваша работа. — Нет, это мой долг. Тот, который я на себя взял, когда решил стать пчеловодом. Похоже, ты принимаешь на себя похожий долг — восстановление. Было почти удивительно узнать о масштабах осведомленности Кингсли. Для человека, отошедшего от дел, он знал поразительно много. — Я слышал кое-какие разговоры о твоем выступлении перед Визенгамотом. Гермионе повезло, что ее лицо было закрыто сеткой, что позволило ей скрыть свое смущение. — Мне следовало бы выбрать более сдержанный подход. — Я не для того это сказал, чтобы ты начинала самокритику или думала, что должна сдерживаться. Просто факт. Если ты хотела заставить людей внимательнее присмотреться к Визенгамоту — поздравляю, у тебя получилось. Теперь шепот стал громче. Надеюсь, ты осознаешь, что повесила себе на спину еще одну мишень. Их у тебя и так уже достаточно. Гермиона содрогнулась при мысли о Сивом. Она промолчала о сегодняшнем утреннем тревожном инциденте на границе своих защитных чар. — Я знаю, что теперь за мной пристальнее наблюдают на публике. — И это то, чего ты хочешь? — Я сделаю то, что должно быть сделано. — Она наблюдала, за его работой, насколько осторожно он обращался с ослабленной колонией. — Я устала видеть коррупцию. Кажется, с каждым днем она захватывает все больше и больше пространства. То, что случилось с Гарри… что дальше? Новые убийства в отместку, в то время как мы все смотрим в другую сторону? Визенгамот был бы рад свалить всю вину на Драко Малфоя, лишь бы не разбираться с последствиями собственных решений. Они должны понести ответственность. Все до единого, включая тех, кто просто стоял в стороне. — А что потом, Гермиона? Если восстановление удастся, что дальше? Перси очень старается убедить меня снова баллотироваться в министры. Думаю, он собирается попросить тебя поддержать его инициативу. — Скорее всего, но у него пока не было возможности. А что бы Вы сказали, если бы я попыталась? — Я уделю твоему предложению заслуженное внимание. Такие обязанности нельзя брать на себя легкомысленно. И они отправились к следующему улью. Когда они добрались туда, Гермиона нахмурилась, но Кингсли, должно быть, почувствовал это. — Что-то не так? — Признаюсь, мне не слишком нравится это слово. Долг. Долг перед семьей превыше всего. Закончив осмотр, Кингсли аккуратно закрыл крышку. — Почему? Человек выполняет свой долг, повинуясь зову сердца, не задумываясь о награде, потому что верит, что делает правильное дело. — А если это правильное дело всего лишь увековечивает умирающую культуру, которой давно пора сделать шаг в будущее? — Это не тебе решать. Культуры не умирают, они эволюционируют, адаптируются — иногда медленно, иногда радикально. Хорошие аспекты любой культуры сохраняются теми, кто осознает их ценность. Когда греческая цивилизация пришла в упадок, арабский мир помог сохранить труды греческих философов. Они не изменяли их в угоду своей идеологии, а хранили, потому что, несмотря на различия, видели в них ценность. Гермиона задумчиво нахмурилась, пока они шли к следующей колонии — более крупной, как вслух отметил Кингсли. Улей предстояло модернизировать, так как в нынешнем доме пчелам уже становилось тесно. Очевидно, Кингсли еще не закончил давать ей пищу для размышлений, потому что, сделав паузу, повернулся к ней: — Как бы сильно тебе ни претил уклад чистокровных семей, в нем есть аспекты, которые нельзя назвать полностью отвратительными. Ты говоришь обо всех сразу, хотя семьи, с которыми ты сталкивалась, представляют собой две крайности: Уизли и Блэки. Я прав? — Да, но я также имела дело с Малфоями, Гринграссами и Паркинсонами. — Эти три семьи тоже придерживаются традиционного уклада, как и Блэки. Но в целом большинство чистокровных семей занимают промежуточное положение и не во всем следуют тем принципам чистокровного мира, которые тебе не нравятся. Не все устраивают браки для своих детей, но некоторые выбирают этот путь. Не все они застыли в традициях и пытаются излечиться от предрассудков прошлого. И хотя они участвуют в жизни общества, у каждой семьи есть свои обычаи. — Хм? Он кивнул и повел их дальше, к двум последним ульям. Они были новыми и еще не успели слиться с общей структурой. Здесь жужжание пчел звучало тише. — На базовом уровне чистокровные семьи превосходно знают свою историю, сложную или нет, и большинство из них считают, что ее следует сохранить. Это наша история. Документирование прошлого показывает, откуда мы пришли, как изменились как магическое сообщество и над чем нам еще предстоит поработать. Есть еще этикет — нынешнее поколение его почти утратило, но далеко не все его аспекты плохи. Он учит уважению и дает основу для дальнейшего морального воспитания. В этом он был прав, хотя Гермиона и не соглашалась с радикально консервативными взглядами Нарциссы. — Наконец, чистокровные семьи с почтением относятся к происхождению и обладают сильной семейной сплоченностью — то, что все чаще теряется в нашем индивидуалистическом обществе. Я хочу сказать, что не стоит выбрасывать целое яблоко из-за нескольких гнилых пятен — возможно, оно еще не до конца испорчено? Постарайся сохранить то хорошее, что осталось. Гермиона хранила молчание, несколько раз прокручивая в голове его слова. В его словах был резон. На самом деле, сразу в нескольких аспектах. И ей нужно было многое взвесить и обдумать. — О, Невилл и его ученики пришли. Она обернулась и увидела группу людей — у каждого в руках горшок и еще парочка левитирует сбоку. Все одеты в костюмы пчеловодов для безопасности, и они сразу же принялись за работу, заполняя последний пробел в кольцевом саду для пчел. Невилл был единственным, кто выделялся, поскольку не надел защитной одежды. Одной рукой он приветливо махал старым знакомым, в другой держал кактус, а вокруг него парило еще несколько горшков с растениями. Он оставил растения рядом с группой и подошел к ним. Кингсли поприветствовал его, похлопав по плечу. — Невилл, как всегда рад тебя видеть. — Кингсли, — Невилл поприветствовал его улыбкой. — Гермиона, как тебе то, что мы сделали? — Это потрясающе. — Почему бы вам обоим не подняться на крыльцо, пока я проверю последний улей? — Кингсли окинул группу студентов взглядом, полным нежности. — Я установил защиту, чтобы пчелы не мешали ученикам. Они оба кивнули. Невилл подбежал, чтобы раздать своим студентам указания, а Гермиона пошла дальше, но вместо того, чтобы направиться к крыльцу, остановилась у начала мощеной дорожки. Она наблюдала за работой, пока Кингсли осматривал последний, самый молодой улей, не торопясь. Когда к ней присоединился Невилл, Кингсли все еще был занят. — Ты действительно проделал невероятную работу, — сказала Гермиона. — Это был твой набросок. — Невилл пожал плечами. — Думаю, самое сложное было выбрать сами растения. Кингсли хотел, чтобы они были неприхотливыми в уходе, но максимально полезными для пчел. — Поэтому ты принес кактусы? — Пчелам нравятся цветущие кактусы, но дело не только в этом. Я считаю, что в каждом цветочном саду должен быть хотя бы один. Твой привезла Луна по моей просьбе. Гермиона всегда подозревала, что это один из странных даров Луны. — Почему кактус? — Они выживают перед лицом невзгод, особенно когда это кажется невозможным. Это показалось мне уместным — и для тебя, и для него. — Невилл задумчиво пожал плечами. И, пока Гермиона наблюдала за своим другом, она не могла отделаться от мысли, что они были не единственными, кто противостоял невзгодам и выжил. Невилл делал это всю жизнь. — В некоторых культурах кактус символизирует стойкость, упорство, силу и безусловную материнскую любовь. — Ты чувствуешь материнскую любовь? — усмехнулась Гермиона. Он расхохотался. — Нет, а ты? Я видел твой кривой кактус. — Он сопроводил свое заявление ухмылкой.— Ты заботишься об одном кактусе больше, чем о целом саде. Не то чтобы тебя не волновало все остальное, но это растение другое. Более особенное. Ты проявляешь к нему почти материнскую заботу. — Материнскую? — Гермиона закатила глаза, но улыбнулась, скрестив руки на груди. — Для этого мне пришлось бы сначала завести ребенка. В ответ Невилл промычал что-то невнятное. — Что? — Не знал, что для того, чтобы любить, как родитель, обязательно им быть. *** Струнный квартет заиграл успокаивающую мелодию, незнакомую, но достаточно приятную, чтобы ее глаза на мгновение сомкнулись. Она резко их открыла, осознав, где находится и какой длинный день ее ждет впереди. Встреча с Нарциссой, назначенная через магический планировщик, включала в себя гораздо больше, чем просто краткий визит в их дом — ей предстояло нарядиться для светского раута. Это было мероприятие для высшего общества, где свободные ведьмы и волшебники должны были общаться друг с другом, пока их родители обсуждали за бокалом вина и закусками что-то важное, а магически зачарованные инструменты наполняли зал нежной классической музыкой. Обычно за Нарциссой присматривала бы Сакс, но она решила, что присутствие Гермионы будет менее заметным. Аргумент Нарциссы заключался в том, что Гермиона была достаточно известной фигурой, и ее появление не вызовет ненужных подозрений. Она была права, но выбрала неудачный момент. Гермиона все еще не спала. У нее была возможность отдохнуть— она легла в гостевой комнате Кингсли, надеясь сменить обстановку, но в итоге уставилась в потолок, прокручивая в голове события, ничего не забывая и отсчитывая секунды, которые медленно утекали прочь. Отдохнуть так и не вышло, зато работа не кончалась. Вот так она и оказалась в одиночестве, но не настолько, чтобы это выглядело странным. Благодаря бодрящему зелью вид был более-менее свежий, так что она облачилась в простую темно-синюю мантию, а волосы уложила мягкими локонами, закрепив их шпилькой с инкрустацией. Это был всего лишь второй случай за все время их знакомства, когда Нарцисса явно одобрила ее внешний вид. Гермиона огляделась по сторонам. Комната была небольшой, но достаточно просторной, чтобы вместить такое количество людей. Все вокруг выглядело... безупречно. Дорогие украшения, паркет, сводчатые потолки и мраморные пьедесталы, украшающие каждый угол комнаты. Хрустальные бокалы и безупречно составленные букеты украшали каждый из столов, которые образовывали круг в центре зала, где ведьмы и волшебники медленно прогуливались и беседовали друг с другом, образуя странный круг. Судя по вниманию зрителей, те, кто ходил, были здесь как на витрине. Присоединяться к этому фарсу у нее не было ни малейшего желания, поэтому она наблюдала за Нарциссой. Та вежливо беседовала с каждым, кто подходил к ее столику. Гермиона держалась неподалеку, но не слишком близко — на уважительном расстоянии в три стола — чтобы при необходимости отметить возможные проблемы, странности и уловить подаваемые сигналы. Пока все шло спокойно. Проблема ее местоположения заключалась в том, что она оказалась прямо в поле зрения свободных волшебников, которые прекрасно знали, кто она такая, и которые, похоже, не обращали внимания на ее родословную. Она не вступала в бой и не принимала участия в происходящих вокруг нее махинациях. Здесь было по меньшей мере двадцать пять волшебников и, вероятно, вдвое больше ведьм. Но внимание всех привлекал только один. Высокий. Отстраненный. Пронзительный. Сдержанный. Драко Малфой. Большинство холостяков с разной степенью зависти наблюдали за тем, как все присутствующие в комнате ведьмы из кожи вон лезли, лишь бы привлечь внимание Малфоя. Только после того, как он неизменно отказывался вступать в разговор, они с сожалением переключались на других волшебников, которые с готовностью предлагали им руку. Это было, пожалуй, самое… Гермиона глубоко вздохнула и отбросила свои суждения в сторону. Она пыталась. Малфой стоял в другом конце полупустой комнаты, одетый в элегантную мантию, такую же темную, как и выражение его лица, которое быстро привело Нарциссу в ярость, когда она несколько раз посмотрела на него. Его ответные взгляды были до смешного похожи на взгляды Скорпиуса. Гермиона следила за ним, пока он медленно двигался по периметру комнаты, время от времени останавливаясь, когда его окликали какие-то женщины, но, казалось, совершенно не замечая множества взглядов, которые были устремлены в его сторону. Он как будто не видел их. Может быть, ему было все равно. Женщины. Они тянулись к нему, как стрелка компаса к магнитному полю, с безупречным макияжем, роскошными платьями и скромными улыбками, жаждущие хоть какого-то знака внимания — взгляда, приветствия, улыбки, просто нечто. Но он не дал им ничего. Гермиона потеряла его из виду, когда отвернулась проверить, все ли в порядке с Нарциссой. А когда повернулась обратно, Малфоя уже не было на месте. Зато кто-то другой заметил ее. Знакомое лицо. Черные волосы. Ярко-голубые глаза. Красная помада. Черные мантии, резко выделявшиеся среди моря летних оттенков. Будущая миссис Малфой с автограф-сессии. Как там ее звали? — Привет, — с вежливой улыбкой поздоровалась ведьма. Было совершенно очевидно, что она не помнит их первой встречи, и это было к лучшему. Так или иначе, Гермиона Грейнджер с прямыми волосами была недостаточно запоминающейся. За исключением… — Я только что увидела Вас с другого конца комнаты, вы выглядите такой же скучающей, как и я. Я Оливия. — Она протянула наманикюренную руку, которую Гермиона автоматически приняла. — Очень приятно познакомиться. Гермиона провела на подобных мероприятиях достаточно лет, чтобы знать, как себя держать: как ходить, говорить, сливаться с толпой. Она также научилась замечать, когда кто-то охотится — не за людьми, но за тем, чего у него нет. За информацией. Понадобилась лишь секунда, чтобы вспомнить их первую встречу, и Гермиона натянула вежливую улыбку. — Мне тоже приятно познакомиться. Я… — Гермиона Грейнджер, я знаю. — Ее улыбка стала шире, а затем сменилась на идеально отрепетированное смущение. — Не могу поверить, что я действительно с Вами разговариваю. Честно говоря, это большая честь для меня. Было трудно определить, искренне ли это сказано, поэтому Гермиона решила, что нет. Оливия огляделась, затем наклонилась ближе: — Все удивлены Вашим визитом. — Попытка выудить свежие сплетни была настолько очевидной, что почти вызывала сочувствие. Вопрос, который она на самом деле хотела задать, читался между строк: Что ты здесь делаешь? — У меня было приглашение и не было других планов на воскресный вечер. Оливия встала рядом и принялась пересказывать все последние слухи, время от времени улыбаясь всем смотрящим в их сторону, явно используя Гермиону как реквизит. Ей было все равно, она была слишком занята тем, что украдкой поглядывала на свою пациентку. Все было в пределах нормы. Когда Оливия замолчала, заметив, что потеряла свою пленительную аудиторию, Гермиона изобразила на лице притворную заинтересованность. Не то чтобы ее поведение имело значение. После сегодняшнего вечера они больше не увидятся. Но забавно было слушать рассказы Оливии о закулисной жизни высшего общества, его интригах и грязных секретах, которых, похоже, хватало на всех: женатых и холостых без разбору. Оливия была главной сплетницей общества. Что ж, это объясняло, почему она всегда была одна и пыталась найти новых людей, с которыми можно было бы поговорить. Никто не доверял ей настолько, чтобы свободно с ней разговаривать. — Значит, Вы учились в школе с Драко Малфоем? — Да, — как можно мягче ответила Гермиона, глядя поверх ведьмы. — Но Вы и так это знаете. Это знают все. И все знают, что в школе мы не были дружны. Что именно Вы пытаетесь выяснить? — Просто любопытствую. — Оливия пожала плечами. — Он всегда был таким? Холодным и отстраненным? У нас с ним было назначено два брачных свидания. На одном он ушел раньше времени, почти не сказав мне ни слова, а на второе вообще не явился. Я никогда не видела его в обществе с женщиной, которая не была бы его другом. — Она окинула зал быстрым взглядом. — Мне просто интересно, он не заинтересован во мне, или в женщинах вообще? То, как он прикусил ее нижнюю губу и потянул, не слишком нежно… Гермиона подавилась воздухом, и Оливия сочувственно похлопала ее по спине, пока та не восстановила дыхание. — Вы в порядке? — В полном порядке. — Гермиона избавилась от последней хрипотцы в голосе. — Что касается Вашего вопроса, боюсь, придется выяснить это самостоятельно. Если, конечно, у Вас будет такая возможность. — О, я обязательно узнаю. — Оливия выглядела уверенной в себе, а в глазах появился почти хищный блеск. —И мои родители, и его мать одобряют этот союз, но, к сожалению, пока слишком рано. А пока я делаю все, чтобы выделиться среди остальных. — Познакомившись с ним получше? Оливия рассмеялась, будто Гермиона только что пошутила. — Конечно, нет. Это происходит после свадьбы. Первый шаг — заполучить желаемое, а затем… — Как можно хотеть того, кого не знаешь? Оливия посмотрела на нее так, словно она только что спросила, почему трава зеленая. — Драко Малфой богаче, чем все волшебники в этой комнате, — вместе взятые. А тот факт, что он невероятно привлекателен, делает борьбу за него еще сложнее, но, поверьте, оно того стоит. Глаза Гермионы чуть не закатились. Каким-то чудом этого не произошло. — Я наблюдала за тем, как сегодня все бросаются к нему, но после нашего брачного свидания я поняла, что так ничего не добьюсь. — Да? — Теперь Оливия действительно заинтриговала ее. — Он не такой, как все остальные волшебники. Он уже был женат, и, думаю, у него есть определенные ожидания. — Оливия неправильно истолковала выражение лица Гермионы и продолжила: — Каждого чистокровного мужчину с детства готовят к тому, что жена должна делать все, чтобы его жизнь была комфортной. И так у него однажды уже было. Теперь, полагаю, захочет снова, но чтобы было еще лучше. Уважение к памяти Астории вызвало в Гермионе огонек справедливого раздражения. — Его следующая жена должна быть привлекательной, ухоженной, воспитанной и осведомленной, но не слишком. Ни один мужчина не хочет жену, которая умнее его. Они хотят верную и скромную женщину, которая позволит им быть главой семьи. Все просто. Я соответствую всем этим критериям. Мне нужно лишь заставить его увидеть это. — Если кому-то нужно заставлять видеть свою ценность… — Гермиона передумала. — Не понимаю, зачем все добиваются того, кто явно не заинтересован. — Стабильность, богатство и статус, вот лишь некоторые из причин, — спокойно ответила Оливия, загнув три пальца для наглядности. — Не имеет значения, захочет ли Драко снова жениться, он женится, потому что этого от него ожидают. Это его долг перед семьей, и Малфои относятся к нему серьезнее, чем большинство других. А вот это Гермиона и так знала. — Кроме того, его мать была практически королевой во французском обществе, и остается таковой здесь. Его будущая жена будет подготовлена к тому, чтобы унаследовать ее статус и все сопутствующие преимущества. Я… — А что насчет его сына? — Теперь ей стало интересно, как Скорпиус вписывался в эту схему. Нарцисса уже начала перекладывать обязанности на будущую жену Малфоя. — Кто-нибудь знает о нем? — Люди, конечно, говорят, но он не появлялся на публике уже годами, — Оливия пожала плечами. — Я уверена, что Нарцисса все продумала. После свадьбы не составит труда занять свое место. — Вы кажетесь… уверенной. — Да, если я действительно привлеку его внимание и... — Оливия ахнула и тут же выпрямилась, быстро проведя рукой по своей одежде, чтобы убедиться, что выглядит презентабельно. — Он прямо сейчас идет сюда. Гермиона оглянулась и, конечно же, увидела, что Малфой, абсолютно невозмутимый и отстраненный, направлялся в их сторону. Для нее это был знак, что пора уходить. Их злополучная ссора все еще была свежа в ее памяти, и существовала вполне реальная вероятность того, что все может повториться. На этот раз на публике. Гермиона начала прощаться, но Оливия схватила ее под руку, удерживая на месте. — Останься со мной, — взмолилась ведьма. — Может, если он увидит тебя, то заговорит со мной. Сомнительно, учитывая, как они вчера вечером кололи друг друга словесными ножами, но Оливия не принимала отказа. Гермиона не удивилась бы и не обиделась, если бы он просто развернулся в другую сторону, увидев ее. Она бы не удивилась, если бы он посмотрел на нее с ненавистью, но ничего такого не произошло. Гермиона онемела от удивления, когда Малфой остановился на почтительном расстоянии. Расстоянии, которое ясно давало понять, что он сделал это намеренно. Вся тактичность Оливии тут же улетучилась: — Ты меня помнишь, Драко? — Нет, — Малфой бросил на нее беглый взгляд. — А должен? Ее улыбка погасла, словно пламя, залитое водой. Гермиона внутренне поморщилась. — Грейнджер. Одно слово, и ее сердце заколотилось, но не от волнения. Она нервничала. Это ощущение разлилось по венам, заставляя ее переступить с ноги на ногу. Одного взгляда хватило, чтобы Гермиона отвела глаза. Его плечи были расправлены, ноги стояли ровно. Гермиона перевела взгляд с одного на другое. — Малфой, — она смело подняла на него глаза. — Чем могу помочь? Он скользнул взглядом по Оливии, и та тут же идеально присела в реверансе, после чего, смущенно оглянувшись дважды, удалилась. В последний раз она посмотрела на них с легким недоумением и явной задумчивостью. Хотя тут не было никаких загадок. По крайней мере, не между ними. А вот у Оливии, возможно, были свои расчеты, над которыми нужно было поработать. Тем не менее, Гермионе стало грустно видеть ее уходящей. Она действительно нуждалась в буфере, который обеспечивало присутствие другой ведьмы. Действительно. Теперь они с Драко стояли друг напротив друга, не разговаривая, и Гермиона смотрела куда угодно, только не на него. Сначала на его мать, которая изящно вложила свою руку в ладонь пожилой ведьмы, приветствуя ее отработанной улыбкой. Затем на свои туфли. Когда она снова взглянула на Малфоя, поняла, что его челюсть напряжена, а во взгляде читается осуждение. Если это вообще было возможно, он выпрямился еще больше, и насторожен был не меньше, чем она сама. Было неловко. Мучительно неловко, потому что в голове вертелись слова, которые следовало сказать, но к которым она не была готова. Они метались, спутанные, перемешанные, в хаотичном порядке. Зелье, которое она приняла, чтобы оставаться бодрой, могло поддерживать ее в сознании, но Гермиона была уставшей. Измученной. До самых костей. — Мне настойчиво посоветовали повторить наш прошлый разговор, — Малфой прочистил горло, убирая руки за спину. — Желательно без споров, оскорблений и обвинений. Гермиона резко подняла голову: — Посоветовали? Это было очень конкретное слово. Ее разум пытался выстроить логическую цепочку, но она была слишком утомлена — умственно и физически. Никакое зелье не помогло бы. Только сон. Если бы она смогла себе его позволить. — Да, посоветовали, — Малфой отвел взгляд. — На протяжении целого часа. Громко. Громко? Она задумалась, кто же присел ему на уши. Причем в буквальном смысле. Очевидно, кто-то, кому он доверял. Хотя этот список был коротким, Гермиона пыталась ухватиться за обрывки догадок. Она глубоко вдохнула, собирая всю свою выдержку, и медленно выдохнула, ущипнув переносицу, чтобы набраться сил для этого разговора. — Малфой, я недостаточно выспалась, чтобы быть в состоянии еще раз... — Пройдись со мной. Просьба была такой же осторожной, как и его слова, и ожидала Гермиона совсем не этого. По напрягшейся челюсти она поняла, что на ее лице явно написано удивление. И это его раздражало. — Это не... — Гермиона прикусила нижнюю губу, чтобы снова не сказать чего-то не того. — За тобой следят буквально на каждом шагу, знаешь ли. Нам не нужно больше внимания, и самое последнее, чего я хочу — это оказаться втянутой в водоворот слухов о браке, касающихся тебя. — Люди всегда говорят. Им больше нечем заняться, кроме как угождать, манипулировать и карабкаться наверх, — с явным отвращением бросил Малфой, оглядевшись. — Как крабы в ведре. Они никогда не выберутся, прежде чем кто-то снова их утянет вниз. Поэтично. Вполне в духе социальной иерархии. — Меня мало заботит, что говорят обо мне или какое внимание привлекает мое присутствие, — Малфой не двигался, но ощущалось, будто он стал ближе. Его голос был достаточно тихим, чтобы услышала только она. — Это не имеет значения, и у меня есть дела поважнее, чем бороться с досужими слухами. — Это, конечно, удобно для тебя, но... — Учитывая сказанное, — Малфой сделал шаг вперед. Маленький. Гермиона тут же отступила, восстанавливая дистанцию. — Раз уж ты так обеспокоена, я уверен, что моя мать подавит любые слухи еще до того, как они дойдут до нее. Причем быстро. Она мастерски отвлекает внимание, талантлива в том, чтобы люди видели то, что она хочет, и умеет создавать идеальную картину. Иллюзию, если угодно. Это не прозвучало как комплимент. Малфой жестом пригласил ее присоединиться к нему, но, в отличие от других волшебников, не предложил руку. Нет, его ладони снова сцепились за спиной. Гермиона чувствовала, что они так и будут стоять в неловком молчании, пока она не согласится, поэтому, проглотив остатки возражений, сделала первый шаг. Она мельком взглянула на Нарциссу, которая с видимым интересом слушала незнакомого Гермионе волшебника. С ней все было в порядке. Спустя пару шагов они влились в толпу неспешно прогуливавшихся по залу гостей. Рты двигались, но разговоры проходили под чарами конфиденциальности, которые активировались, стоило пересечь невидимую границу. Темп, заданный Малфоем, был неторопливым, как на прогулке в парке весенним днем, но из-за беспокойства Гермионе казалось, что она идет по натянутому канату. Один неверный шаг — и она упадет. Гермиона скрестила руки в тот же момент, когда Малфой опустил свои по бокам. Она посмотрела на наблюдателей. Когда люди начали шептаться и показывать на них пальцами, она опустила взгляд в пол, считая шаги, будто это могло помочь ей придумать, как пережить этот момент. — Ты молчишь. — Думаю, мы оба согласимся, что так будет лучше, — Гермиона попыталась не обращать внимания на возрастающий интерес публики. Она чуть было не вернулась к подсчету шагов, но вместо этого поймала себя на том, что смотрит на Малфоя. — Полагаю, разумнее не обсуждать это на публике. — Согласен, — его взгляд оставался прикованным к далекой точке. — И не сегодня. Мы, скорее всего, снова сорвемся. Ну, с этим сложно было поспорить. — Тогда зачем ты ко мне подошел? — Обсудить расписание. Это прозвучало как ложь. Но при этом вполне в духе Драко Малфоя. Гермиона внимательно наблюдала, пытаясь уловить хоть какой-то признак неискренности, пока не осознала, что даже не знает, есть ли у него вообще подобные «маркеры». Странно. Мысль о том, что он может лгать, даже не пришла ей в голову. — Вместо того чтобы подходить ко мне на публике, ты мог бы просто назначить встречу через магический планировщик. — Верно. Они шли бок о бок. Гермиона остро ощущала нарастающее внимание к их паре, но Малфой оставался равнодушным. Она не знала, чему из этого стоит уделить больше внимания. Секунды растянулись в минуты, и молчание длилось до тех пор, пока они не завершили первый круг по залу, проходя мимо его матери, которая стояла спиной и беседовала с другой парой.. Гермиона никогда не умела молчать слишком долго. — То, что я сказала про Асторию, было непростительно, — слова вырвались прежде, чем она успела сдержаться, но ей нужно было сказать это. —Я была зла на тебя и совершенно не права. Не горжусь тем, что сказала. Я прошу прощения. Извинение не облегчило чувство вины. Но это было начало. — Я не... Прежде чем он успел ответить, рядом с ними замерцал легкий, эфемерный Патронус. Он завис возле Малфоя, который выглядел крайне раздраженным из-за этого внезапного вторжения. — Извини. Гермиона могла бы пойти дальше, оставить его — уже даже почти решилась — но она осталась, наблюдая, как он выходит за пределы круга, чтобы выслушать сообщение, а сама в это время терпеливо ждала, игнорируя пристальные взгляды окружающих. Люди уже начинали шептаться. Когда сообщение исчезло, и Малфой повернулся к ней, Гермиона уже знала, что прогулка окончена. — В Министерстве произошел взлом системы безопасности. Глаза Гермионы расширились. — Какого рода… — Узнаю, когда прибуду. Ситуацию уже уладили, но Гестия собирает нас на брифинг. — Он бросил короткий взгляд поверх ее головы, затем снова на нее. — После мероприятия за моей матерью приедет охрана. Не позволяй ей их отослать. — Не позволю. — Их взгляды встретились на одно мгновение — а потом момент исчез. — Тебе стоит идти. Малфой коротко кивнул, повернулся и направился к выходу. Гермиона проводила его взглядом, но ее тут же вернуло к реальности появление другой пары, чье любопытство было столь же очевидным. Она стояла посреди комнаты. И все взгляды были устремлены на нее. Дерьмо. Гермиона резко развернулась, собираясь незаметно ретироваться к ближайшему столику, но внезапно обнаружила, что готовится к новому столкновению. Нарцисса скользнула в ее сторону, что мгновенно насторожило ее. Деваться было некуда, и Гермиона приготовилась. Нарцисса держалась как королева: с идеальной осанкой, высоко поднятой головой и руками, расслабленно опущенными вдоль тела. Никаких эмоций. Небольшого роста, но величественнее, чем сама жизнь. — Куда это отправился Драко? — В Министерстве случился инцидент. Охрана заберет Вас домой после мероприятия. — Очень хорошо. Нарцисса сделала едва заметный жест, предлагая продолжить прогулку, теперь уже бок о бок с ней самой. Отказ не предусматривался. Когда она протянула руку, Гермиона не решилась отказаться. По крайней мере, не на публике. И они пошли. На этот раз молчание было другим — менее неловким, но более задумчивым. Как и ее сын, Нарцисса Малфой никогда не делала ничего без причины. В этом шаге был скрытый смысл, и Гермиона пыталась его разгадать. Она украдкой взглянула на Нарциссу и заметила, как та учтиво кивает каждому, кто бросал в их сторону взгляд. — Учитывая глубоко укоренившуюся ненависть Драко к светским мероприятиям, я удивлена, что он вообще пришел. Однако я рада, что сегодня он все же прошелся с кем-то по залу. Люди уже начинали строить догадки о его... недостатке интереса. Гермиона могла определить, когда кому-то нужна была информация, поэтому поступила мудро и промолчала. *** 27 июня 2011 г. Понедельник у Скорпиуса не задался, а значит, и у всех остальных тоже. В отличие от Нарциссы, которая была такой же тихой и угрюмой, Гермиона хотя бы понимала причину его плохого настроения. Источник его недовольства был заперт в кабинете отца. Разумеется, Гермиона пыталась — несколько раз, а рядом с ней стоял преисполненный надежды Скорпиус. Она испробовала все известные ей заклинания, стремясь спасти кактус. Но, в конце концов, ничего не сработало; запирающее заклинание, вероятно, было связано с защитой дома. Оно просто не пускало ее внутрь. И хотя это чертовски раздражало, еще больше это угнетало Скорпиуса. То, что утром Малфой не оставил сыну записку, только усугубляло ситуацию. Непреднамеренная ошибка! Нарцисса сообщила Гермионе, что он не возвращался домой с прошлого вечера, но эта ошибка оказалась значимой. Болезненно значимой. Скорпиус почти ничего не ел. Ни следа тайных улыбок. Ни тихого, но довольного вида. Он даже не пытался что-то сказать на языке жестов — и это еще до прихода Нарциссы на завтрак. Он выглядел слишком серьезным. Печальным. Бледным. И на грани слез. Впервые за все это время он закрылся и от Гермионы тоже. Она не знала, как его утешить, а настаивать было бы ошибкой. Нарцисса попыталась, по-своему — что уже было не лучшим решением — но ее попытка вызвала у Скорпиуса такой пустой взгляд, что Гермиона сжалась внутри. Когда Нарцисса ушла к себе, Гермиона повернулась к мальчику и дала ему самому решить, как быть дальше. Она не направляла его. Просто позволила идти туда, куда он хочет. — Как тебе помочь? После долгих колебаний Скорпиус оказался рядом с ней. Он просто прижался к ней, не ожидая ничего взамен, в то время как Гермиона больше всего на свете хотела отдать ему все. Но она этого не сделала, лишь обвила его рукой и не отпускала. Скорпиус растворился в ней, и полуобъятья быстро превратились в полноценные. Он крепко вцепился в ее кардиган. И в нее саму. Слез не было, но Скорпиус уткнулся лицом в изгиб ее шеи. В какой-то момент он коснулся кончиков ее волос, но тут же отпустил их, словно текстура показалась ему слишком чужой. К тому времени, как Кэтрин пришла, чтобы проводить его на урок, он не сразу отпустил Гермиону. Но в конце концов ему пришлось. Он не принял протянутую руку и прошел мимо нее, когда Кэтрин съежилась и бросила на Гермиону встревоженный взгляд, который не требовал слов. — Будь с ним помягче сегодня. — Конечно. Гермиона почувствовала твердую решимость разобраться с этой проблемой. Поставила это на первое место в своем списке дел. Заглянула в календарь. Назначила дату. Она подождала несколько минут, прежде чем спуститься вниз, и обнаружила, что ей предстоит разбираться с еще одной угрюмой Малфой. Нарцисса также решила внезапно отказаться от всех запланированных на сегодня дел. И не принимала никаких доводов Сакс. В комнате рядом с гостиной, под защитой заклятий конфиденциальности, Гермиона и Сакс обменялись несколькими словами об их пациентке, которая сейчас сидела за столом, неподвижно глядя перед собой. Гермиона нахмурилась, изучая результаты диагностики. Они выглядели нормально, даже лучше, чем за последние недели. Гермиона поймала себя на том, что пытается понять, в чем дело. Пришло время связаться с Чарльзом, чтобы получить еще одну консультацию и совет. — Какие у нее были планы на день? — Насколько мне известно, она должна была пойти на благотворительный обед. Она отказывается. Она в таком состоянии с самого утра, отсюда и ее резкость со Скорпиусом. Ей нужно идти, но не в таком состоянии. Она вела себя не как Нарцисса Малфой, которую публика знала и обожала, это была правда. — Я посмотрю, готова ли она заняться садоводством или, возможно, просто прогуляться. — Сомневаюсь. В конце концов, Сакс оказалась права. Нарцисса не хотела ничего, кроме как сидеть за стеклянными стенами оранжереи Гермионы и смотреть, как надвигаются грозовые тучи. Сакс осталась с ними, осматривая вьющиеся розы, пока их пациентка пила воду и лениво оглядывалась. Гермиона заметила, как Нарцисса вздрогнула, будто перед неприятной мыслью, но тут же снова уставилась на мир за стеклом. Гермиона села рядом. — Похоже, будет дождь. Разговор о погоде был самым банальным началом, но для Гермионы это был единственный способ выяснить, в чем дело. Однако у Нарциссы, судя по ее взгляду, было свое мнение на этот счет. — Нам обязательно обсуждать такие пустяки, которые ни Вам, ни мне не интересны? — Она сделала глоток воды. — Да, похоже, что пойдет дождь, мисс Грейнджер. Ваши растения, вероятно, в нем нуждаются после Ваших крайне небрежных поливов. — Вы сегодня особенно раздражительны. — Гермиона была ее Целительницей достаточно долго, чтобы различать, когда ее пациентка говорила всерьез, а когда нет. За этой угрюмостью Нарцисса пыталась спрятать настоящие чувства. — Хотите поговорить? — Не особенно. — Вам что-то нужно от меня? — Нет, вы выполняете свою работу превосходно. В ее словах было едва уловимое, но неожиданное раздражение. Но Гермионе не пришлось задавать вопросов. Нарцисса сама все сказала. — Вы выполняете свою работу настолько хорошо, что сегодня я впервые не видела его. Его? Она замерла. Его. Люциус. Или, точнее, его призрак в ее воображении. Нарциссу захватила не просто апатия или уныние — ее сковало настоящее горе. Она не пыталась бороться с ним, она позволяла ему утянуть себя в открытое море. Она заблудилась и тонула. И теперь, когда она больше не видела Люциуса... Это больно задевало Гермиону. Гермиона накрыла ладонь Нарциссы своей. Не из-за ее болезни, а потому, что та была на грани. — Я не буду притворяться, что понимаю, через что Вы проходите. — Я знаю, о чем Вы думаете. Нарцисса убрала руку, словно отгоняя надоедливого комара. — Искать утешение в галлюцинациях — это, мягко говоря, нелогично. Но… — Она снова взглянула на розы. — Это все же приятно. Просто не быть одной. Я знаю, что́ Вы думаете о нем. Все думают… — Я не думаю. — Тема, свежая в памяти после разговора с Кингсли, заставила Гермиону вздохнуть. — Не мне осуждать Вас за то, кого Вы любите. Но я хочу сказать одно: Вы не одиноки. — Вы хотите сказать, что у меня есть Вы, Сакс и Китинг? Если так, то избавьте меня от этих утешительных речей. Они мне не нужны. — Никогда бы себе такого не позволила, поверьте. Я говорила о Вашей семье… и Вашей сестре. Лицо Нарциссы стало жестким, как отполированное, но застывшее дерево. — Андромеда ясно дала понять, каково ее отношение, когда не пришла на чай на Гриммо. Гермиона прикусила внутреннюю сторону губы, когда волна понимания медленно накатила на нее. Она могла бы легко избежать этого разговора, но поняла, что просто не может игнорировать параллели между своей ситуацией и ситуацией Нарциссы — не могла упустить шанс на откровенность, честность и порядочность. Не могла упустить возможность установить связь. Гермиона прочистила горло и открылась — всего на мгновение, но достаточно, чтобы донести свою мысль. — Я изменила воспоминания своих родителей, заставив их забыть, что у них вообще была дочь. Я боялась, что из-за меня их убьют, и просто… сделала то, что считала правильным. После войны мне потребовались месяцы, чтобы найти их в Австралии, но я это сделала. — Гермиона сделала осторожный вдох. — Когда я сняла заклинание, все рухнуло. Они почувствовали себя преданными, потому что я поклялась никогда не использовать магию против тех, кто не может защититься. А именно это я и сделала. — Чтобы защитить их. Они же понимают… — Они говорят, что простили меня и все понимают, но это не значит, что они забыли, что я сделала. Возможно, то же самое касается и Андромеды, я не знаю. Но разрыв между вами, возможно, не такой уж и непреодолимый, как Вы думаете. Я поняла это на собственном опыте с отцом. — А ваша мать? — Нарцисса обеими руками держала стакан с водой на коленях. — Мы все еще пытаемся... разобраться в некоторых вещах. — Гермиона пожала плечами и поморщилась, чтобы описать их непростые, в основном невербальные, взаимодействия. — Мы с матерью не соглашаемся во многом, мы слишком похожи, но я стараюсь показывать им, что мне не все равно. Возможно, однажды они действительно простят меня. Я не питаю иллюзий, что все вернется на круги своя, но надеюсь, что мы сможем построить нечто новое. Нечто, что не будет держаться на шатком фундаменте. Именно эта надежда помогала ей пережить годы неловких ужинов и натянутых разговоров. И она же позволила построить мост, ведущий к отцу. — Что касается Вас и Андромеды, то я хочу сказать, что не стоит сдаваться после одной неудачи. Может быть, она была не готова. Может, что-то произошло, из-за чего она решила, что не готовы и Вы. Нарцисса молчала несколько долгих минут, допивая воду и глядя в далекое небо. — Сколько неудач пришлось пережить Вам, прежде чем Вы добились успеха? Гермиона на мгновение задумалась, не о большем ли спрашивает Нарцисса. — Если честно… я все еще считаю. — Она выбросила из головы то, что казалось ей сотой мыслью, переориентируясь, несмотря на те неприятные эмоции, которые никак не хотели утихать. — Прощение — это не так просто, как хотелось бы думать большинству тех, кто нуждается в нем. Это не легкий путь, потому что мы часто забываем, что должны простить и себя. А начинать всегда стоит именно с этого. Взгляд Нарциссы был отстраненным и холодным. — Я бы хотела прогуляться. Сакс оторвалась от своего места возле Недотроги. — Но скоро начнется гроза. — Мне все равно. Они пошли по пастбищу за домом, направляясь к лесу, а Сакс осталась позади. Ветер был порывистым, тучи продолжали сгущаться в преддверии бури. К тому времени, как они миновали указатель Ала, небо потемнело до оттенков синего и серого. Гроза еще не началась, но была близко. И все же Нарцисса, казалось, ничего не замечала. Или ей было все равно. Внезапно она остановилась и развернулась к Гермионе, заставив ее замереть на полушаге. Ветер трепал ее одежду и волосы, мешая видеть, и ей пришлось удерживать пряди, чтобы они не закрывали обзор. Губы Нарциссы были плотно сжаты, когда она задала вопрос, который несла в себе еще из дома. — Вы что-нибудь говорили моей сестре? — Это нарушение Соглашения о конфиденциальности пациента и целителя, которое мы обе подписали, а также клятвы, которую я дала, став целителем. Так что нет. Не говорила. Гермиона увидела перед собой настоящую Нарциссу Малфой. Не ту, которую каждый день видела публика. При виде нее в груди зародилось уважение. Нарцисса выглядела совсем не идеально в своем длинном светло-сером одеянии: бледное лицо, ярко-голубые глаза, светлые волосы, взъерошенные ветром. Ее легкие локоны плясали в воздухе, и она казалась эфемерной на фоне серого неба и зелени природы вокруг них. Ее глаза, полные воспоминаний и меланхолии, смотрели мимо Гермионы. В этом окружении она казалась невесомой, не боящейся смерти, но в то же время неподвластной времени. Впервые Нарцисса не казалась высокомерной или непобедимой. Она не спорила и не критиковала Гермиону из-за каждой мелочи — от ее либеральных взглядов до манеры держаться. Она не пыталась быть в центре внимания. Нет, она выглядела… Уязвимой. Гермиона понимала: если она скажет что-то не то, посмотрит не так, Нарцисса просто позволит моменту исчезнуть, позволит ему превратиться в ничто. Это сделало ее более склонной слушать и менее склонной говорить. — Смертность — забавная штука. — Во второй раз они шли рука об руку. — Всю жизнь я старалась обходить эту тему стороной, понимая где-то в глубине сознания, что люди умирают, но никогда не задумываясь о том,, что это случится со мной или с кем-то из моего окружения. Война, возможная потеря Драко, фактическая потеря Люциуса, и угроза, в которой мы живем… Все это изменило мое мировоззрение. Гермиона опустила глаза, следя за каждым размеренным шагом. — Теперь, когда пришла моя очередь, я чувствую, что хватаюсь за нити логики, до которых не могу дотянуться. Сложнее всего морально подготовиться к правде. Из-за этого я до последнего боролась с реальностью Вашего присутствия, даже несмотря на то, что сама Вас наняла. — Это не может быть легко. Все это. — Нет, мисс Грейнджер. Это не так, — тихо призналась Нарцисса. — Я беспокоюсь обо всем. Больше всего о своей семье и наследии. Я хочу обеспечить их будущее, но не достигла того прогресса, на который рассчитывала. — У Вас еще есть время, —Ветер дул им в спину, развевая локоны Гермионы по плечам.— Вы держитесь. — И это полностью заслуга Вашего лечения — оно работает даже на таких… капризных пациентах, как я, — она посмотрела вперед. — Однако я чувствую, что мое время уходит. Я замечаю, что пока я решаю одну проблему, передо мной появляется еще несколько. У меня… есть сожаления, о которых я пыталась не думать годами. — Андромеда. Гром отозвался эхом боли, которую Нарцисса всегда умела мастерски скрывать, пряча глубоко внутри. — Я понимаю, что не должна просить Вас об этом. Мы не всегда сходились во взглядах, но, как ни странно, я Вам доверяю. Честно говоря, не думаю, что могла бы доверить такую задачу кому-то другому. — О чем идет речь? Нарцисса остановилась, и они оказались лицом к лицу перед надвигающейся бурей. — Моя сестра… Вы поможете мне? Гермиона взяла обе руки Нарциссы, и дрожь под ее пальцами укрепила ее ответ. — Конечно. *** Гермиона была терпелива, но не привыкла ждать. Но она продолжала ждать еще долго после того, как Кэтрин отправила все еще поникшего Скорпиуса спать в конце очередного ужасного дня. Он даже не захотел рисовать или слушать письмо от Альбуса. Гермиона связалась с Биллом через камин, чтобы передать Альбусу, что Скорпиус плохо себя чувствует. Успокоив его бурную тревогу отвлекающими историями и обещанием поговорить завтра, Гермиона продолжила ждать Малфоя, пока не стало очевидно: этой ночью он снова останется в своем офисе. Прекрасно. Наконец, она отправилась домой, готовая лечь в постель, надеясь, что сможет уснуть. Гермиона начала готовить ромашковый чай, пытаясь ослабить напряжение в голове, которое мешало ей отдохнуть. Почитать, понежиться в ванне, выпить чаю и послушать шум дождя. Возможно, это поможет. Вчера не помогло, но надежда умирает последней. Чай только начинал настаиваться, когда камин вспыхнул зеленым. Дафна вышла, аккуратно держа на руках крайне капризную Халию, укутанную в вязаное одеяло, подаренное миссис Уизли. Удивленная столь поздним приходом, Гермиона оставила свой чай и вымыла руки. — Не то чтобы я возражала, но что ты здесь делаешь? — Она вытерла руки полотенцем. — Вам с Халией нужно отдыхать дома. — У нас новый режим криков, и я подумала, что смена обстановки может помочь. — Дафна покачала дочь, тихо ее убаюкивая. — Просто чтобы Дин мог немного отдохнуть. Я подумала, что ты, наверное, не спишь. Гермиона была готова сказать ей, что собирается ложиться, но плач Халии и измученное выражение лица Дафны заставили ее передумать. Она подошла к молодой матери, которая сидела на диване, смотрела на дочь с любовью, отягощенной изнеможением. — Когда ты в последний раз спала? Гермиона взглянула на трехнедельную малышку с темными волосами и оливковой кожей. Ее щеки горели румянцем. Она была идеальной копией своих родителей. Она так сосредоточилась на своем клиническом осмотре Халии, что даже не заметила, что ее тоже изучают. Пока не подняла глаза. — А ты сколько проспала за последние две ночи, а, Гермиона? — Я выпила три флакона бодрящего зелья. — Лгать не было смысла. — В общей сложности проспала, наверное, часа три. — Дерьмо. — У меня много всего в голове, трудно заснуть. — И поскольку Гермиона распознала все признаки недосыпания и знала, что с кричащим ребенком это просто невозможно, она спросила: — А ты? — Халия уже вторую ночь кричит с десяти до полуночи, потом капризничает почти всю ночь. Нам сказали, что у нее колики, но после первой дозы мы выяснили, что у нее аллергия на лечебное зелье, — на ее лице отразилось напряжение. — Мы пробуем давать ей все, что может быть безопасным для нее, но… А до тех пор им приходилось ждать, а Халии — страдать. — Я тоже могу поискать решение. — Я не откажусь, но ты выглядишь измотанной. На, подержи ее, а я схожу в ванную и заварю чай. В итоге Гермиона осталась с капризным, копошащимся в одеяле, ребенком на руках. Теплая и извивающаяся, крошечная ручка в рукавичке-антицарапке выбралась из пеленок. Когда Гермиона положила ее на диван, чтобы поправить пеленки, Халия всхлипнула и на мгновение приоткрыла глаза, прежде чем закрыть их. На секунду повисла тишина. Затем задрожали губки. И снова начался пронзительный крик. Почти впечатляющий по высоте. — Ну вот и все. — Гермиона поправила лавандовую шапочку и прижала малышку к груди, аккуратно поднимаясь, чтобы ее головка оказалась под подбородком. Когда Дафна вернулась, она расхаживала по комнате, мурлыча что-то себе под нос, позволяя постоянным вибрациям успокаивать малышку, пока гладила ее по спине. К тому времени, как Дафна поставила чайник, беспокойство ее дочери перешло в икающие вздохи, и она взяла соску. Казалось, та была поражена происходящим, но облегчение в ее глазах было почти осязаемым. Гермиона просто улыбнулась, продолжая медленно раскачивать малышку, пока та окончательно не уснула. Дафна начала открывать шкафчики в поисках чая. — Ты опять все переставила? — Может быть. От взгляда, которым одарила ее Дафна, она едва не поморщилась. — Ты пекла грустный пирог? — Нет. — Хотя подумывала. Черничный с яблоками. — Давай, э-э...… нам лучше посидеть в оранжерее. Снаружи уже бушевал шторм, и его звуки должны были помочь убаюкать Халию. Дафна согласилась и первой направилась туда с чашкой чая. Они устроились на диване. В комнате было достаточно темно, чтобы любоваться бурей; она завораживала, как это часто бывает, когда наблюдаешь за чем-то столь могущественным. Захватывающая. Недостижимая. Неизведанная. Опасная. Молния на мгновение озарила мир за стеклянными стенами, после чего прогремел раскатистый гром. Дафна предложила забрать с рук спящего ребенка, но Гермиона решила дать подруге передышку. — Я в порядке. — Она уже устроилась удобно. Гермиона посмотрела вниз, наблюдая, как девочка посасывает соску во сне. Забавно, что, держа ребенка на руках, она могла забыть обо всем остальном. — Она только что заснула. — Не знаю, как у тебя это так хорошо получается, но спасибо. — Пустяки. Как тебе чай? — Прекрасный. — Дафна потягивала чай, наблюдая за грозой. Когда она вздохнула, это прозвучало как облегчение. — Мне здесь нравится. Ей тоже. — Как ты вообще? — Если не считать колик у Халии, у нас все замечательно. — Дафна скрестила ноги в коленях. — Дин просто чудо, всегда рядом, дает мне возможность отдохнуть. Мне казалось, сегодня вечером его очередь. У него еще две недели до выхода на работу в Гринготтс. Она улыбнулась. Ей явно нравилось быть с семьей. — О, я наложила на твой ромашковый чай стазисные чары, так что ты сможешь выпить его, когда захочешь. — Спасибо. Все стихло. Дафна продолжала пить чай. Халия посапывала во сне. Гермиона дышала. Гроза бушевала, и все было спокойно, пока... — Я знаю о вашей ссоре с Драко. Гермиона вздрогнула, но благоразумно промолчала. — Я привела Скорпиуса после его визита. Когда я пришла, его никто не ждал, так что я уложила его в постель, а потом спустилась и застала конец. Гермиона могла только догадываться о том, что та услышала. От этого ей стало еще более стыдно. — Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем этого. — Я почти ничего не услышала, потому что была слишком занята попытками спрятаться за диваном, когда ты ворвалась в комнату. — Они обе сухо рассмеялись, но это прозвучало натянуто и неубедительно. — Я просто рада, что Скорпиуса там не было. — Я тоже. Дафна склонила голову набок: — Ты правда заботишься о Скорпиусе, да? — Да. Признавать это становилось все легче и легче. Дафна вздохнула и обратила свое внимание на бурю. Небо прорезала молния, за ней последовал раскат грома, а дождь продолжал барабанить по стеклу. — Он меняется. Гермиона взглянула на подругу. Та печально покачала головой, но, казалось, была удивлена. — В ту ночь мне показалось, что он что-то шепчет. А это уже огромный прогресс по сравнению с тем, как было раньше. — Дафна посмотрела на нее, сжав губы в тонкую линию. — Ты — единственная изменившаяся переменная. Ты… — Я не сделала ничего особенного. Я просто рядом и забочусь о нем. С ним все так просто. — Да, правда? — Дафна мягко улыбнулась. — Он... он так напоминает мне Асторию. Очень сильно. Он улыбнулся, когда увидел Халию той ночью. Я даже не думаю, что он понял это. А я не видела его улыбающимся... уже целую вечность. Ты можешь считать, что это мелочь, но она столько значит. — Я знаю. — Моя сестра хотела для него большего. Лучшего. Я не могу этого обеспечить, но я до посинения спорила с Нарциссой насчет него. И продолжаю бороться. Тео и Пэнси тоже. Но теперь я слышу, что она смягчает его график и дает ему свободное время. И это исключительно твоя заслуга. — Не уверена, что именно мои слова спровоцировали все это. — Это Нарцисса, с ней никогда не знаешь. Может, это просто тактика, и мне плевать. Я не собираюсь спорить. Гермиона молчала, поправляя Халию у себя на груди. — Каким Скорпиус был раньше? — Я навещала его, когда могла, пока они не переехали обратно, но при моей работе этого было недостаточно, — она замолчала, провела рукой по волосам и подождала, пока утихнет гроза. — Он всегда был тихим, чувствительным, но счастливым ребенком. Ему больше нравилось наблюдать, чем говорить. Любопытный, творческий. Когда у нее были силы, Астория старалась развивать это в нем. Но когда она не могла, Нарцисса… Что ж, Нарцисса поняла, какие ошибки допустила, избаловав Драко, и решила исправиться со Скорпиусом. Она хочет... — Сделать его достаточно сильным, чтобы он мог нести бремя своего имени. — Да. Но он же всего лишь ребенок, и с ним нужно обращаться как с ребенком. Я повторяла это столько раз... Гермиона позволила словам повиснуть в воздухе, не зная, что сказать. Звук дождя, стучащего по стеклянной крыше, и размеренное дыхание Халии действовали на нее успокаивающе. Мягко. Достаточно расслабляюще, чтобы она могла сосредоточиться, перебирая возможные варианты ответа, только чтобы в итоге понять, что лучше вообще ничего не говорить. — Драко... Ее передернуло оттого, как одно лишь его имя разрушило ее хрупкое спокойствие. Она напряглась — это была не только физическая, но и глубоко ментальная реакция. Именно это чувство не давало ей уснуть после их ссоры. А теперь, с мыслями, спровоцированными словами Кингсли, все медленно накатывало, как буря за окном, разгораясь от одного единственного триггера — его имени. Подобно молнии в небе, оно было внезапным и электрическим. — Наверное, лучше не обсуждать тот спор. — Я знаю, что ты устала, но нам стоит. Дафна посмотрела на нее упрямо поверх чашки, затем поставила ее на кофейный столик. — Он дал мне воспоминание. — Как… Ох. Так вот кто подсел ему на уши. Дафна. — Драко для меня не просто как семья. Он и есть моя семья. — Не было сомнений в преданности в глазах Дафны, в тяжелых эмоциях, которые накатывали на нее головокружительными волнами. — Возможно, я не такая дерзкая и громкая, как Пэнси, когда дело касается его, но мне и не нужно. Драко знает, что стоит ему попросить — я буду рядом. Это то, что делает семья. Думаю, именно поэтому он иногда доверяется мне. Что ж, теперь это было ясно. — Он жуткий параноик, но Тео проверил тебя и твои методы. В любом случае, он не имел права брать твое досье или использовать его, чтобы поставить под сомнение твою квалификацию из-за твоих прошлых... проблем. То, что с тобой случилось, не дает ему права так швырять это тебе в лицо. Он также слишком остро отреагировал на кактус. — Ты что… — После того, как я увидела это воспоминание, я кричала на него целый час подряд. Гермиона заерзала на стуле, в груди у нее неприятно защемило. — Да не может… — Накричала. Потому что он был неправ. — Дафна помолчала, затем плавно сменила тему, сосредоточившись на Гермионе. — Но и ты была неправа. То, что ты сказала о Скорпиусе, что Драко его бросил — это неправда. Я не стану спорить с тобой насчет Астории, я уже высказывала свое мнение об этом, но у тебя не было права бросать это ему в... — Я уже извинилась перед ним за это. — Как и следовало ожидать. — И я извиняюсь перед тобой тоже. Ты не должна была становиться свидетелем этого. — Халия повернула голову, выдохнула и устроилась поудобнее в руках Гермионы. Но продолжала спать. — Даф... — Обычно я не вмешиваюсь. Я предпочитаю держаться в стороне, но я не видела Драко таким уже очень давно. И тебя тоже. И хотя я во многом сомневаюсь в решениях Драко, в одном я уверена: он любит Скорпиуса. Он сделал — и сделает — все для него. Возможно, это не та открытая, выразительная любовь, к которой ты привыкла, но он предан. И вот оно, прямо перед ней — оттенки серого и все, что между ними. — Драко все еще до конца не понимает, что значит быть родителем, я пока только начинаю этому учиться. Кроме того, у него особо и не было такой возможности, учитывая, в каких традициях Нарцисса воспитывает Скорпиуса. И мы все знаем, что у него не было лучшего примера. Люциус был… сложным человеком. Он сильно любил Драко, но не выражал этого, пока не понял, что вот-вот умрет. Гермиона поморщилась при мысли о том, что это его последнее воспоминание об отце. — Он делает все, что в его силах. Может ли он делать лучше? Конечно. Но Драко — человек, и он поступает так, как считает нужным. И сейчас это означает позволить Нарциссе заботиться о его сыне, пока он не окажется в положении, где сможет вмешаться без последствий. Он разрабатывал этот план месяцами и надеялся, что рейд решит одну из его проблем, но… — Это была катастрофа. — Знаю. Он был... расстроен из-за задержки. — В тоне Дафны прозвучало нечто большее, но Гермиона знала, что лучше не совать нос в чужие дела. — До Скорпиуса Драко балансировал между всем: работой, обеспечением наилучшего ухода для моей сестры, требованиями матери, ее капризами и защитой их от ярости Пожирателей Смерти, которые считали их предателями. Вероятно, поэтому он втихую стал аврором. — Когда родился Скорпиус, все стало только хуже. Отравления, попытки похищения… — Дафна глубоко вдохнула. — Скорпиус никогда не знал, в какой опасности он находился. Астория тоже. Драко держал это в себе, чтобы не тревожить ее. И это объясняло глубину его паранойи. — Ухудшение состояния моей сестры ускорилось после второго дня рождения Скорпиуса, что еще сильнее отвлекло Драко от сына. А потом… Гермиона покачала головой, уже зная, что та собирается сказать. — А теперь, с его матерью… Сомневаюсь, что у него было хоть немного времени перевести дух, чтобы расставить приоритеты. — Он не участвует в уходе за ней. — Ты не знаешь Драко. — Голос Дафны был серьезен. — Он принимает самое непосредственное участие во всем. — Они почти не разговаривают. На самом деле, их отношения... — Далеко не лучшие, и это правда. Но твои отношения с родителями тоже сложные. Это не значит, что ты любишь их меньше. В таком контексте недавние слова Кингсли вызывали дрожь. Точка зрения. Изучение одного и того же урока, но другим способом. — Драко почти не бывал дома. Только по ночам, и то редко. Скорпиус никогда не ладил с незнакомцами... кроме тебя. Но с отцом он всегда был… напряженным и неуверенным. Гермиона понимающе кивнула, она сама это видела, но это было скорее от волнения, чем от чего-либо еще. Как будто он так сильно хотел этого, что не знал, как вести себя рядом. — После смерти Астории стало хуже. Драко всегда было трудно установить связь с ним, но с тех пор, как Скорпиус перестал говорить, а моей сестры не стало, Драко отступил, чтобы облегчить его стресс и помочь ему привыкнуть. Сейчас он понимает, что это было ошибкой. Это объясняло его попытки дождаться Скорпиуса за завтраком. Вопросы. Его неуклюжесть. Все. У Гермионы сжалось в животе от гнетущего чувства дискомфорта. — Он пытается найти способ достучаться до него, — Дафна придвинулась ближе и посмотрела на спящее личико дочери. — Драко никогда не признает этого, но, думаю, он ревнует. Ты сделала для Скорпиуса так много за столь короткое время. — Она положила руку на голову Халии. — Скорпиус — это проблема, которую Драко пытается решить, но пока не сосредоточился на ней по-настоящему, потому что вынужден бороться со слишком многими другими. А их немало. — Пока Скорпиус не говорит, а Нарцисса настаивает на продолжении традиции воспитания «настоящего Малфоя», Драко не сможет по-настоящему узнать его, пока не станет слишком поздно. И сейчас, даже если я хочу, чтобы он вмешался, у него просто нет на это сил. Ему нужна помощь. — Если вы все это понимаете, почему не помогаете ему? — Драко не самый доверчивый из мужчин, — усмехнулась Дафна. — Мы пытались. Все мы. Но за пределами редких визитов он не принимает ничего, что может показаться ему благотворительностью. — Это глупо. — Это гордость. Гермиона знала о ней не понаслышке. Ее собственная гордость сейчас была немного уязвлена, и вот уже две ночи как отягощена чувством вины — и теперь еще большей, когда Дафна наполнила полутона цветом и четкостью. Картина обрела очертания, и она поняла, в каких деталях ошибалась. И хотя обычно она не боялась признавать свои ошибки, но сама идея извиниться перед Драко Малфоем вызывала физическую боль. И все же… — Я говорю тебе это не для того, чтобы вызвать у тебя жалость к нему. На самом деле, если бы Драко узнал, что я рассказала тебе все это, он заставил бы меня пожалеть об этом, — Дафна провела рукой по волосам. — Но... — Он бы запретил тебе видеться со Ско… — Никогда. — Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи, затем, выдохнув, расслабила их. — Драко… Он циничен и апатичен — ну, по крайней мере, в отношении всего, что не касается Скорпиуса. Он продукт того общества, в котором процветает его мать. Он намного больше, чем кажется, но не вздумай его жалеть — он тебя за это накажет. — Почему ты так говоришь? — Он презирает жалость в любой форме. Не верит, что она может быть искренней. Он не доверяет никому, кроме себя, и из-за этого вокруг него выросла огромная, возведенная им самим стена. — Я знаю. — Та самая, с трещиной. — Даже те из нас, кто знает его лучше всех, не могут до него достучаться в последнее время. Он просто… — Дафна посмотрела на бушующий за окном шторм. — У меня были Дин и Пэнси, чтобы помочь мне справиться с потерей Астории, и даже сейчас бывают моменты, когда мне трудно. Они всегда будут — моменты, когда внезапно осознаешь, что ее просто… больше нет. А Драко проходил через это в одиночку. Пользуясь окклюменцией и просто продолжая жить, из последних сил держась на плаву. Горе. У него было много граней, нюансов и слоев. Раны, спрятанные очень глубоко. Трещины, которые могли увидеть лишь немногие. Боль, которую время могло приглушить, но никогда не исцелить полностью. — Трудно позволить другим видеть твои раны, — сказала Дафна, глядя прямо на нее. Правда в ее словах заставила Гермиону напрячься. — Особенно для Драко, ведь он привык к тому, что люди лишь делают вид, что заботятся о нем, или ищут от него выгоды — особенно сейчас, когда Нарцисса намерена устроить его следующий брак. — Она тяжело вздохнула. — Он скорее останется ни с чем, чем примет что-то неискреннее. И я не могу его винить, учитывая все, что было. Это прозвучало… многозначительно. — В традиционных чистокровных семьях браки заключаются по разным причинам, но романтика и любовь не всегда являются частью уравнения, по которому семьи составляют брачные контракты для своих детей. — Я это понимаю. — Гермиона подбирала слова осторожно. — Но ты восстала против этого. — И моя сестра заплатила за это, — на глаза Дафны навернулись слезы. — Она знала, что не проживет долгую жизнь, и пожертвовала своим счастьем ради меня. Гермиона поудобнее устроилась в кресле, слегка потревожив Халию, но та продолжала спать, ничего не заметив. Она погладила ее по спине и спросила: — Как именно? Дафна встала и подошла к окну, глядя на грозу, наблюдая, как тени деревьев раскачиваются на ветру при коротких вспышках молний. Она молчала так долго, что Гермионе пришлось пошевелиться, чтобы заново устроить Халию поудобнее, отчего та тихонько заскулила, но вскоре снова успокоилась. И вот, когда Гермиона уже собралась заполнить тишину словами, Дафна заговорила: — Драко и я были обручены сразу после того, как его оправдали. Их семье нужна была наша хорошая репутация, а нам — их деньги. Мои родители потеряли все, когда экономика рухнула после войны в тартарары, но мы с Дином… — Она бросила взгляд через плечо как раз вовремя, чтобы не заметить удивленное выражение лица Гермионы, которое та едва успела сменить на спокойную заинтересованность. — Я понятия не имела. Параллели между ней и Андромедой были поразительными, их связь приобрела гораздо больший смысл. Они обе горели ради любви и теперь жили с глубокой виной за то, что их сестры заплатили пожизненную цену за последствия их решений. — Никто не знает. — Дафна сместила вес с одной ноги на другую. — Мы с Драко поговорили, когда узнали. Последнее, чего мы оба хотели, — это жениться. Так что, прежде чем они смогли объявить о помолвке, мы с Дином тайно женились. Драко был свидетелем. Наши семьи… — Она горько усмехнулась. — Они были, мягко говоря, не в восторге. Гермиона могла только догадываться. — Но потом Люциуса убили, поместье подожгли, они бежали во Францию, и все просто… остановилось. Пока через несколько лет не вышла книга Нарциссы, и она не вернула себе положение в обществе. Тогда она пришла за финансовой компенсацией от моей семьи из-за разорванного контракта — что, впрочем, было ее правом. Сумма, которую она требовала, была непосильна для моих родителей, и тогда моя сестра предложила себя в счет погашения долга. Нарциссе эта идея не понравилась, потому что Астория была больна, но она согласилась при одном условии: если Драко даст свое согласие. Она никогда не думала, что он согласится, но… он согласился. Гермиона потеряла дар речи. — Она любила его? — Астория была послушной, как и положено жене Малфоя, настолько, насколько это было возможно, учитывая ее болезнь, но ее сердце…— Дафна слегка покачала головой. — Они вступили в брак, точно зная, что значат друг для друга. Это звучало… мучительно. Для них обоих. И одиноко во многих отношениях, чего Гермионе посчастливилось никогда не испытывать. И чего она никогда не испытает. — Они делали все, что могли. Драко… был не в лучшем состоянии. В нем кипели глухая злость и горечь. Смерть отца сделала его холодным и отчужденным, а Нарцисса, вынудившая его жениться в своем слепом стремлении восстановить их наследие, только усугубила ситуацию. Он чувствовал себя… Дафна умолкла, пока не прогремел новый раскат грома. — Астория заботилась о нем, вытаскивала из каждой темной ямы, пока их становилось все меньше и меньше. А Драко… Он погрузился в изучение ее проклятия крови, разбирался в ее плане лечения настолько, что мог указывать на соответствующие ошибки в планах терапии, и в итоге начал разрабатывать зелья, специально адаптированные для нее, так же, как ты делаешь для Нарциссы. Дафна на мгновение замолчала, с трудом подбирая каждое слово. — Он мог бы позволить ей умереть и вновь стать свободным, но Драко… он столько раз отводил ее от края пропасти… до тех пор, пока его зелья перестали помогать. Даже тогда ей пришлось сказать ему, чтобы он остановился. Отпустил ее. Дафна вцепилась в свою рубашку обеими руками, в то время как Гермиона сосредоточилась на дыхании Халии и пыталась не обращать внимания на эмоции, переполняющие ее. Слов не было. — Она знала его лучше всех, понимала его, любила… Просто… не в романтическом смысле. У Гермионы замерло сердце. — Но… — Не всякая любовь романтична. — В голосе Дафны было столько же тоски, сколько сейчас ощущала сама Гермиона. — Моя сестра чувствовала вину за то, что не смогла полюбить его. Драко — одинокий человек, всегда таким был, даже когда мы были детьми. Он скрывает это за маской, но с возрастом эта трещина становится все заметнее. Гермиона на мгновение закрыла глаза. — Она пыталась? — Да. Но Драко всегда знал, когда она притворялась. Так же, как он замечал это во всех женщинах, которые подходили к нему на светских приемах. — Но она также знала, как сильно ему нужна была настоящая связь… Настоящие чувства нельзя создать на пустом месте. Гермиона знала это слишком хорошо. — Неужели он… — Нет. — А Скорпиус? Гермиона слышала о брачных контрактах, которые включали в себя обязательство родить ребенка. Дафна протянула руку и провела пальцем по стеблю растения Недотроги. — Мы все знали, что Астория не дожила бы и до тридцати, если бы не зелья Драко, но она хотела стать матерью. Она хотела оставить после себя кого-то, кто будет любить Драко безусловно… даже несмотря на то, что риск был велик. Скорпиус был ее выбором. Возможно, первым настоящим выбором в ее жизни. Первым, который они сделали вместе. Ты — лучший выбор, который я когда-либо делал. Рука Гермионы замерла на спине Халии. Ей стало тяжело. Тошно от осознания. — Почему она так поступила? — Он был ее лучшим другом… — Дафна сглотнула и прочистила горло. — Драко безумно защищает Скорпиуса по многим причинам. Это его способ оберегать единственное, чего моя сестра хотела больше самой жизни. Думаю, он чувствует вину, которую не должен, но таким он стал после войны. И, наверное, он до сих пор не позволил себе оплакать ее. Потому что не чувствует, что имеет на это право. Небо прорезала еще одна вспышка молнии, за которой последовал низкий раскат грома. Дафна снова повернулась к буре. — Буря разыгралась не на шутку. Гермиона не ответила. Только еще больше вопросов. Их было так много. Слишком много. Лучше бы она не задавала ни одного, но внутри росло беспокойство, не давая ей усидеть на месте. В конце концов, она встала и присоединилась к Дафне у окна, задумчиво наблюдая, как та с нежностью касается спящего лица своей дочери. — Как он мог так жить? Жениться, зная, что его никогда не полюбят… Вопрос повис в тишине между ними. Такая жизнь была наказанием, не соответствующим никакому преступлению. — Я бы сказала, что таков путь чистокровных, но даже если бы не это… — Дафна не отрывала взгляда от бушующей за стеклом стихии. — Дин однажды сказал мне, что люди ищут ту любовь, которую считают, что заслуживают. И долгое время Драко… Считал, что вовсе не заслуживает любви.

Иногда самый сложный бой — это бой с самим собой.

Неизвестный.