Мирон

Май вопреки всему был для Дарьи легким и инфантильным, и ей было даже жаль, что она только под конец начала им наслаждаться. Может, все дело было в тихом поселке, или в несвойственной теплой погоде, или в том, как она безвозвратно в него… Однако, это был первый май, который её почти не раздражал, и который она находила вдохновляющим. Уроков становилось все меньше, да и те проходили уже беззаботно, почти не задавали домашку, и уже ничего нового не изучалось. Все теперь было бесполезно, дальше каждый сам за себя, и почти каждый на уроках валял дурака, все равно уже ничего не исправишь. В воздухе витало предвкушение счастливой молодости, вседозволенности, нового этапа, новой дружбы и любви. Казалось, впереди вся жизнь. Учиться во вторую смену в такое время было удовольствием и особой атмосферой, которую уже никогда не прочувствуешь: стеклянные окна были вечно открыты и через них доносился сладкий запах цветений, порой в класс залетали осы, девчонки громко кричали, а парни громко смеялись, ловили их и пугали остальных, поднося насекомых к лицу. Дарья каждый раз вздрагивала на этих моментах, и уже не столько из-за своего страха, сколько из-за воспоминаний о том самом утре. Кабинеты были заполнены ярким заливающим пространство солнцем, оно грело спины, слепило глаза, вызывало ощущение спокойствия. Учителя давали им пробники для галочки, а на уроках истории теперь каждый раз смотрели сериал про Романовых, которые многие увлеченно смотрели. Шушукаться за спиной Дарьи вроде как прекратили, нашлись дела и поинтереснее, и поэтому дни стали приятнее. Она почувствовала, как её отпустило, и такие светлые около летние дни ей нравились, она ловила себя на мысли, что будет даже ностальгировать однажды по ним. И чтобы ностальгия её была чуть более яркой, она делала небрежные наброски солнечных кабинетов, как цветут за окнами яблони, лежащего мела у доски, и даже лица одноклассников, кто был более приятен. Дарье вдруг так захотелось запечатлеть и Мирона в этих майских зарисовках… Она навязчиво думала об этом уже несколько дней, и думала, насколько глупо будет его об этом просить? Уроков с ним больше не ставили, оценки их классу он уже выставил, и она все никак не могла его подловить. У неё была куча его рисунков, но в каждом на них он был призрачный, ускользающий, мрачный, лишь из её памяти. Дарье бы хотелось сохранить его на странице живым и объемным, но она все не могла решиться на это. Но в сегодняшнее утро её охватило внезапное чувство уверенности и смелости, и она решила зайти к нему вот с такой странной просьбой. В какой-то степени она ощущала от него особую расположенность лично к ней, замечала, как он говорил с ней более открыто и мягко, не желая задеть. Это не говорило ей о взаимных, точно таких же чувствах у него, но было приятно. Уроки сегодня начинались раньше обычного, а значит, будет больше времени. Дарья шла чуть взволнованно, думая о том, как адекватнее это все сформулировать, а небо было синее-синее, она почти провалилась в этот ультрамарин. Тень покрывала сушилась на стене дома, в наушниках как-то сами по себе включились Братья Грим, жар солнца заползал за шиворот, и было до странного легко. *** Сегодня у него было лишь три урока с утра для мелкотни, которые проходили в свободной форме — впрочем, как и всегда — и на них у Мирона внутри вылуплялось чувство сильной тоски. На днях он сообщил директору что дорабатывает здесь последний месяц, а затем уезжает, настало наконец время сделать этот шаг. Его никто не уговаривал остаться, как бы того не хотели; все понимали, что такому человеку здесь нечего искать. Многие коллеги наоборот удивлялись, что Мирон продержался здесь так долго, успел стать неотъемлемой, незаменимой частью школы. Дети любили его, пускай и опасались моментами, но все же из уважения. Он не был обычным поверхностным преподавателем, который нудно будет бухтеть о композиторах и о том, что такое, мать его, классика. У него был формальный учебный план, который он отбрасывал подальше, и директор прекрасно об этом знал, но никогда не вмешивался. Мирон и сам до конца не осознавал, что последний месяц видит эти детские лица, к которым успел прикипеть; что не увидит, как они вырастут и кем захотят быть, и не увидит тех, кто уже вырос, но еще не выпустился. Он не побывает на их последнем звонке и выпускном, не обзовет в шутку балбесами, не сдержит еще один раз скупую слезу. Все это стало его жизнью здесь, частью его личности, его внутреннего взросления, и прощаться с этим было по-своему больно. Предстоящая встреча с любимым городом и новым этапом придавала сил, но и пугала одновременно; возможно, по этой причине он до сих пор оттягивал покупку билетов. Он мог бы уехать уже в начале лета, но просто не мог этого сделать, не увидев свой последний выпуск учеников. Не мог позволить себе уехать, не увидев облегченный выдох Дарьи при вручении аттестата, и то, какое платье она на него наденет. В глубине души он позволял себе очень хрустальную мысль о том, что он найдет её там, где-нибудь среди Невы, и все будет иначе. А пока он стоял посреди своего укромного кабинета, постепенно освобождая его для кого-то нового. День был теплый, окна были раскрыты нараспашку, солнце согрело голый паркет, в воздухе витали подсвеченные пылинки. В этом кабинете каких-то значимых для него вещей было больше, чем у него в квартире, и Мирон разбирал, рассматривал их не спеша. С нижней полки ящика он достал запылившийся бабушкин сборник Нагибина, которого она любила, а сам Мирон ни разу не читал. Он забрал этот сборник лишь из-за бабушкиного аккуратного почерка на форзаце книжки: «Мироше, чтобы помнил», и больше ничего. В этом была вся она — скупая на нежность и слова, но любившая жарким сердцем через действия. Не мог он и оставить маленькое паспарту, цветок в нем высох до тусклого хруста, но под стеклом ему ничего так и не сделалось. Исписанные ручки, поломанные карандаши и грифели от них, смятые клочки бумаги, рассыпанный когда-то и упавший в ящик кофе, бумажник, о котором он уже забыл. Куча хлама, который теперь пришлось разбирать за столько лет… И заныканая пачка с двумя сигаретами, которую так приятно было найти. Мирон улыбнулся самому себе из прошлого. Из этой сентиментальной оргии его вытащил стук в дверь. Он раздраженно крикнул «входите», а затем передумал злиться, когда увидел Дарью. — Можно к вам? — она робко стояла в дверях, не решаясь зайти. — Конечно, Дарья, заходите, — он отложил вещи в сторону, сконцентрированный на ней. Она прошла вглубь его кабинета, выцепив глазами его бардак на столе, и ему вдруг захотелось, чтобы она спросила его об этом, и чтобы узнала, что он уедет, прямо как она. Мирон окинул её взглядом, отмечая как органично сочетаются на ней рубашка с коротким рукавом и широкие темно-синие джинсы. Балетки с острым концом, небрежные пряди волос, кафф.. Америка восьмидесятых. Ему определенно нравился её вкус. — Вы куда-то собираетесь? — невзначай спросила она, стараясь не подавать сильного интереса, и одновременно ужаса, что он исчезнет прямо сейчас. — Да… — неуверенно начал он, отчего-то смутившись своих планов. — Я держу это втайне, но я решил уволиться, уехать обратно в наш Сэинт Пи, так что потихоньку разбираю вещи. Она улыбнулась при таком упоминании города, а у самой внутри вибрирует, жужжит тревожно. Уезжает. Почти в одно время, туда же. А может… Бились громко мысли в голове, невозможно наивные, опасные, как бы не разбить себя ненароком ими. Она растерянно отвела взгляд, вспомнив, что нужно что-нибудь ответить. — Я рада за вас, — сказала она наконец. — Наверное, это правильно, я видела, как вам этого не хватает. Почему вы вдруг решились? Она отошла к окну в поисках опоры и томно облокотилась на подоконник, свет контрастом бил ей в затылок. Нарциссично хотелось услышать, что решился он ради неё. — Я давно уже думал об этом, но как-то внутри не чувствовал, что готов, — он отпил кофе из кружки, подбирая безопасные слова. — Ждал момента, пока совсем не устану от этого места и работы, и вот недавно почувствовал, что пора. Кофе покрыл пленкой его губы, и Дарья засмотрелась на эту маленькую деталь. Безобразно захотелось слизать её языком, привести в смятение. — Но вы наверняка будете скучать? — она не уточнила по чему именно, а он уже подумал «буду». — Вы столько лет здесь прожили, наверное, тяжело снова все менять. — Мне не привыкать, так что я отношусь к этому более менее спокойно теперь, — он вертел в руках кружку, опуская взгляд. — Но сегодня вот словил себя на сильнейшем чувстве тоски, когда смотрел на пятиклашек, и когда понял, что больше их не увижу. До сегодняшнего дня я не думал об этом, а сегодня осознал ярко эту мысль, и как-то тяжело стало, если честно. Дарья сочувственно посмотрела ему в ответ, понимая его как никогда. Подобные чувства она всегда испытывала при переездах, особенно в самый первый; тогда печаль была настолько всепоглощающей, что не забыть даже спустя много лет. — Я понимаю вас, это всегда так при переезде, это как прожить маленькую утрату, которую иногда даже нужно отгоревать, — в чем-чем, а в этой теме она была почти знатоком, которому есть что сказать. — Школе, наверное, тоже будет грустно потерять такую интеллигенцию в виде нас с вами. — И не говорите, на нас все держалось, — они вдвоем рассмеялись, удерживая взгляды друг друга. — А вы, Дарья, уже решили что будете делать дальше? Привыкать к жизни без вас, предаваться воспоминаниям, и немножечко умирать. Расставаться с вами будет как ампутировать часть себя. Ампутация сердца? — На самом деле, я подумываю о том, чтобы взять год паузы и разобраться в том, чего хочу, — она неловко крутила кольцо на указательном пальце, думая, что говорит откровенную тупость. — Не хочу, чтобы на меня давили с быстрым решением, как вообще в восемнадцать можно решить чему хочется посвятить жизнь? Особенно, когда не было времени её даже попробовать. — Это очень разумно, прекрасное решение, вы молодец, — Мирон поддержал её, и она облегченно опустила плечи. — Кто бы сказал мне в вашем возрасте, что так можно… Я бы тоже взял паузу, но сделай я так, меня все равно погнали бы тапками в консерваторию. — А разве это в итоге не то, чего вы хотели? — аккуратно поинтересовалась она. Он хмыкнул, задумавшись. Наверное, все-таки то. Душа человека непознаваема, все взгляды и убеждения наслаиваются на неё кружевными салфетками, скатертями, плащами. И только искусство давало этой душе слово и слух. Наверное, он бы не смог связать свою жизнь с чем-то иным, он всегда ощущал себя творцом. — И то верно. Правда мне скорее повезло, что это оказалось тем, что я бы и так выбрал. Не у всех так удачно складывается, но я желаю вам, чтобы у вас сложилось. Он говорил это так, словно уже прощается и говорит свое последнее наставление ей, этот разговор напоминал о неизбежном и неопределенном, ей становилось дурно. Дарья вообще не планировала с ним говорить о будущем и планах сегодня, даже забыла, зачем пришла. Будущее казалось далеким и каким-то не про неё, оно происходит со всеми вокруг, но только не с ней. Она вновь почувствовала эту разницу возрастов между ними, и почувствовала себя незрелой из-за своего восприятия жизни. — Спасибо вам, — кивнула она из вежливости, не желая раздувать тему. — Мирон Александрович, на самом деле, я пришла к вам с немного странной просьбой, и вы можете отказаться, если что… Дарья заволновалась и, как это обычно бывает в такие моменты, начала оправдываться, акцентировать внимание на отказе, и что все это глупости. Мирон это, естественно, заметил и ему захотелось её успокоить. Он, конечно, может быть иногда злым, но ведь не настолько. — Вы так заинтриговали, что я теперь точно вам не откажу, — он воспользовался её заминкой и ободряюще улыбнулся. — Что же там такое? Дарья промолчала еще полсекунды, да взяла себя в руки. Была ни была. — Я сейчас делаю майские школьные скетчи, хочу запечатлеть всю эту атмосферу, в которую уже не вернусь, — перед следующей фразой она привычно заломила пальцы. — И я хотела узнать, можно ли я быстро сделаю и ваш набросок? Это не займет много времени, это просто для себя… — Дарья, конечно же, — он неконтролируемо перебил её, захваченный. — Простите, что перебиваю, но вам даже не стоит переживать об этом, я с большим интересом соглашусь. Мирон и сам не ожидал, что так быстро и легко согласится, не раздумывая вовсе. Само желание запечатлеть на бумаге именно его — очень трогала, волновала, и была настолько нова для мужчины, что он даже не знал куда себя деть. Странное ощущение, когда кто-то будет на тебя смотреть не мимолётно, а долго, вдумчиво, выхватывать каждую черту. Мирон вдруг почувствовал неловкость, почти как в детстве, когда впервые выступал на сцене и все глаза мира были устремлены на него. Его никогда никто не рисовал, даже на каких-то фотографиях он всегда выходил с краю или спиной, просто это было не его темой. А сейчас — специально, нарочно, очень чутко. — Спасибо вам, — Дарья растерянно на него посмотрела, не ожидая что будет так легко. — А я уже была готова вас уговаривать, шантажировать… Мирон глухо рассмеялся, в глазах его черных стояла улыбка, и это было красиво. — Ну вот, я лишил себя возможности узнать ваши навыки шантажа… — он лукаво посмотрел на неё, действительно сожалея, что упустил такое. — Кто знает, может еще удастся вас удивить, — она спрятала улыбку, опустив голову и ища в сумке блокнот. Она действительно не ожидала, что это будет настолько легко, Дарья готовила себя к отказу, к тому, как будет драматично проживать этот отказ и все свои чувства, как разорвет блокнот в клочья. А он взял да согласился. И теперь она не знала — а как это будет? Как она видит его, за каким делом именно его ловить? Сама пришла и сама же оказалась не готова. Точнее, Дарья знала: ей бы хотелось зарисовать его за игрой, которой он занимался очень редко. Просить об этом казалось неуважительным, а вдруг ему будет неприятно? Она слишком много думала, и в этом была её проблема. — У меня этот опыт впервые, если вы подскажете, как видите композицию… — он облокотился о краешек стола, присаживаясь. Открытый жест. — А если я попрошу вас сесть сюда, — она кивком головы указала на пыльное пианино в углу кабинета, словно на нечто запретное и то, что нельзя произносить вслух. — То что скажете? Мирон вязко смотрел на неё, и губы его были слегка приоткрыты. Кажется, ей определенно не давала покоя его музыкальная натура; манила, притягивала, хотелось понять. А он с каким-то особенным мазохизмом хотел ей поддаться. — Скажу о том, что не могу вам отказать, — он усмехнулся, запустив ладонь в волосы. — Не понимаю, как у вас это получается. Он поднялся, подходя к инструменту; поднял крышку и пыль взметнулась в воздух, по кабинету пронесся старый скрип. Дарья наблюдала за его движениями, и во второй раз подумала о том, как он её сегодня удивляет. Это в нем сыграла сентиментальность от увольнения и конца учебного года, или хорошая погода, или может он, наконец- — — Это все исключительно ради искусства, — она невинно подняла брови, а затем чихнула от пыли. — Верно говорите, — Мирон утвердительно кивнул, смахивая с пожелтевших клавиш пыль. — Будьте здоровы, Дарья. Он присел на неудобную банкетку, а она в кресло поодаль от него; раскрыла чистую страничку скетчбука, сканируя его взглядом, стало так волнительно, а вдруг она разучилась внезапно рисовать? Его вечно строгий образ, способность держать осанку, чуть вздернутый вверх подбородок гармонично сочетались с этим ветхим piano. Органика, фактура. Дарья уже собиралась разбавить тишину, а Мирон вдруг нажал на верхнее до, и звук отскочил от стен. Это было осторожное, неуверенное касание, но ему просто захотелось. Было ощущение легкой неловкости, незнание куда себя деть под её глазами; обычно ведь он так смотрит цепко на людей, а не на него. Дарья никак не прокомментировала его порыв, и он был этому благодарен. Она делала наброски быстро, немного резко, небрежно. Мирон мимолетно повернул голову в её сторону, заметив, как она чуть наклонила голову, прищурила взгляд. Что же и как она видит? Ему не хотелось отвлекать её от творческого потока своими разговорами, и поэтому, он решил помузицировать. От скуки, совершенно не всерьез, максимально небрежно. Он играл импровизационно, нечто простое и без имени, звук фальшивил, но даже в этом была своя красота. Дарья засмотрелась на его руки, на то, как пальцы невесомо и легко касаются клавиш. Касание — речь музыканта, и его была понятной, чистой. Она отметила про себя, что он касался природно: как цветов, как воды, его руки ложились на клавиши, как солнечный луч падает на пол — прямо, тепло, ощутимо приятно. Это было очень интимно, Мирон играл при ней что-то дурацкое, ни разу не великое и известное, как его обычно просили. Наверное, он просто стал доверять? А Дарье это было только на руку, ведь таким он выходил на бумаге живее, подлиннее; она ловила его лицо в полупрофиль, то, как свет из окна падает на скулу, оставляя тень под щекой. Жадно пыталась ухватить часть памяти о нем — о его складочке у губ, о длинных пальцах, о расслабленном взгляде. Карандаш шуршал по бумаге, рубил линии, она старалась успеть до того, как он прекратит игру. Все закончилось так же резко, как и началось: Мирон оборвал звук, скользнув по клавише, а линия из-под её руки дрогнула. Было в этой незавершенности нечто особенное, мимолетное; этот фрагмент останется жить лишь на шершавом листке, теперь он принадлежал одной ей. Дарья решила не завершать этот скетч, пускай все остановится там же, где остановился и он, это казалось ей честнее и интереснее. Он снова получился в её глазах сумеречным, абстрактным, но главное, что она знала, как это было по-настоящему. — Как там? — Мирон вкрадчиво, почти шепотом поинтересовался у неё. — Поделитесь? Дарья бы лучше провалилась под землю. — Если хотите, — в противовес своим мыслям она протянула ему раскрытую страницу. Он подошел к ней, обдавая запахом кофе и парфюма, который всегда хотелось вдохнуть поглубже в легкие; Мирон забрал из её чуть подрагивающих, запачканных пальцев альбом. Это было так уязвимо, что Дарья неловко сжалась в кресле, обнимая утешающе себя за плечи, смотрела за его лицом внимательно. Она пыталась уловить каждую его микро-эмоцию, каждое движение зрачка. А он стоял и всматривался в такого незнакомого себя, и удивлялся — так вот как я выгляжу со стороны? Вот как она видит меня? Это не было фиксацией в лоб, правильными гармоничными линиями; в нем был хаос, размазанный грифель, отстраненность. Мирону хотелось коленопреклоненно поблагодарить её руки за то, как они точно передали все его летаргическое существование. — Дарья, вы так тонко чувствуете жизнь, — тихо произнес он, перелистывая страницы школьных этюдов. — Мне нравится ваша внимательность к деталям, как вы выбираете композицию, и эта небрежная штриховка… Он оторвал взгляд от бумаги и протаранил её глаза своими, наверное, чтобы она услышала его слова. Не пропустила мимо, не отмахнулась, а действительно услышала. Дарья взволнованно жевала щеку изнутри, смотрела на него в ответ и едва заметно улыбалась уголками губ, кивая. Ей было сложно это принять и осознать, но вместе с тем было бесконечно приятно. Ей нравилось, что он видел в её зарисовках то, что видела она сама. — Знаете, я не хотел бы раздавать вам советов, но, — он замолчал, подбирая более правильные слова. — Но если вы все же решитесь пойти по этой — пусть и до чертиков нестабильной — дорожке творчества, то идите прежде всего по этой. Мирон показательно поднял её маленький альбомчик вверх, намекая; а она его, наконец, по-настоящему услышала, как и саму себя. *** Солнце в день последнего звонка палило нещадно: оно заливало школьный двор жестким светом, слепило всем глаза. В воздухе чувствовался запах прогретого асфальта, зацветших яблонь; он был душный, но какой-то особенно приятный. В такой теплый день грех было сидеть в тесном актовом зале, и потому было принято решение проводить его на улице. Мирон с самого утра помогал выносить стулья и скамейки во двор, настраивать колонки, и он поймал себя на мысли, что делает это с особым удовольствием. Он всегда любил именно последний звонок. Это было вроде и торжество, а вроде еще и не конец, лишь репетиция конца. Он знал, что еще увидит всех ребят как минимум на выпускном, и поэтому не было так грустно. Ему нравилась эта майская суета: нелепые выступления девятиков и одиннадцатых, тревожное предвкушение экзаменов, как обычно собранные и строгие коллеги становятся улыбчивыми и простыми. Наверное, ему нравился этот день даже больше выпускного. Теперь, когда это был его последний выпуск, ему хотелось запомнить этот день более отчетливее. Он стоял в тени на крыльце, и просто наблюдал. Ребята крепили друг другу на рубашки маленькие трогательные звоночки, надували шары, устраивали шуточные драки. Дети в теле взрослых. — Мирон Александолвич, а это правда что вы увольняетесь? Изо его спины откуда ни возьмись появились несколько ребят выпускников, прерывая его созерцание. И кто им только рассказал… — Это откуда у вас такая информация? — он обернулся к ним, лукаво прищурив глаза. И пускай кто-то уже проболтался, но ему до последнего не хотелось говорить всем о своем уходе так открыто. Он скорее переводил все в шутку, съезжал с темы, словно сам до конца не верил, что это всё правда. Настраивался на сентябрь и новый учебный год, которого не будет. — Так значит это правда? Ну как же так, Мирон Александрович, ну. — жалобно протянул один из юношей, театрально скорчив печальную гримасу. — А вам-то какая разница? — он искренне рассмеялся. — Вы ж все равно выпускаетесь, мы и так с вами не увидимся больше. И все-таки, как бы он не кошмарил всех пацанов среди учеников, он к ним привык. Он ностальгически вгляделся в каждого из них, вспоминая общие моменты. Вот Влад — такая стереотипная рокерская душа: патлатый, небрежный, немного депрессивный. Мирон помнит его еще мелким шестиклассником, который ходил к нему на несколько дополнительных занятий, стараясь понять музыку и научиться некоторым песням на гитаре. В нем жил потенциал, который было легко потерять в этой сибирской глуши. А вот Данил — как-то будучи в восьмом классе, он навернулся с лестницы прямо перед лицом Мирона, и ему пришлось на себе тащить школьника на себе до медика. Как итог: сломанная нога, и порой заметная хромота. — Ну а кто знает, может мы с вами в культурной столице пересечемся, — Данил саркастично поклонился, высмеивая тем самым этот ваш Петербург. — Вы сначала экзамены сдайте, олухи, — Мирон снисходительно окинул их взглядом, все так же улыбаясь. Он любил это легкое поведение между ними. — Вот как вы в нас верите, понятно… Они посмеялись еще какое-то время, вскользь поговорили о будущем, пока на школьный двор собирались ученики и их родители. Среди такой обильной толпы людей Мирон, сам того не осознавая, интуитивно старался выцепить знакомое лицо Дарьи. Но все никак не находил. Жаль. *** Среди толпы счастливых родителей Нина выглядела неправильно: её глаза не горели и не плакали, а улыбка была скупой и натянутой. Муж снова на вахте, а Даша как обычно расстроена, особенно тем, что на последний звонок пришел не он, а она. Нина смотрела на стоящую на сцене дочь, тихо гордилась тем, какая она у неё необычайно красивая; рассматривала её вечно грустно-смотрящие глаза, как и у самой Нины; её ровную осанку, как элегантно на ней сидит длинная юбка с вырезом, и какой она казалась взрослой. Пока их класс выступал, женщина тревожно окидывала взглядом учителей, в поисках одного единственного. Она нашла его глазами, впервые рассматривая вблизи: высокий, статный, по-вороньи мрачный в своем черном костюме. В такого было запросто влюбиться юной школьнице. Мирон стоял отрешенно с краю, сдержанно улыбался и похлопывал вместе с остальными, а глаза его неотрывно следили за её дочерью. Она это точно знала, это не было очевидным и бросающимся во внимание, но сердце просто знало. Нина жадно вглядывалась в его профиль лица, подмечая каждую эмоцию и напряжение плеч, словно ища подтверждение всей своей тревоги. И вот он улыбнулся так чуть более тепло, лично, как обычно улыбаются для кого-то одного; она перевела взгляд на сцену и сердце её ёкнуло. Дарья смотрела в сторону, смотрела на мужчину, уголки её губ приподнялись вверх, а в глазах плещется наивность и нежность. Нина чувствовала себя параноиком, абсолютно больной на голову, но внутри неё неподконтрольно поднималось упрямое желание прекратить эту платоническую связь между ними. В ней говорит неспособность понять и принять, говорят её эгоистичные желания брать контроль над всем, и одергивать себя совершенно не хочется. Она продолжает напряженно наблюдать за тем, как Мирон делает шаг к сцене, как девушки спускаются по двум ступенькам с неё, а он все равно галантно подает им руку. Наблюдает, как к краю подходит и Даша, как он обхватывает её пальцы своими, поддерживая; и как его рука не выпускает её руку на секунду дольше положенного, а большой палец невесомо проводит по её костяшке. Ненавязчивое, совершенно безобидное прикосновение. И Нине становится душно. И если Дарье было бесполезно что-либо говорить, они не были с ней близки и она все равно сделает по-своему; то Нине оставалась последняя надежда — на разговор с самим мужчиной. Она надеялась, что он искренне опровергнет их взаимоотношения, удивится, а затем они оба вместе неловко посмеются над этим. Ведь какие тут чувства, Нина, ну что вы, я бы ни за что, она же еще неокрепший человек, ребенок ей богу Она окликнула его в пустом коридоре школы, куда он зашел посреди торжества, а она побежала за ним. Её туфли через чур громко отстукивали ритм шагов, накаляли её нервы еще сильнее, Нине даже захотелось развернуться и уйти прочь, настолько было волнительно. Мирон обернулся к ней, вопросительно сматриваясь, даже не зная, кто перед ним. А если бы и знал, то что? — Мирон Александрович, верно? — они остановились на полпути, издали раздавались басы музыки, жизнь шла своим чередом. — Все так, — он стоял полу боком, готовый уйти в любой момент. — Чем могу помочь? Она выдержала недолгую паузу, собираясь с мыслями, которые все куда-то разлетелись, только успевай ловить. — Меня зовут Нина, я мама Даши, — она прочистила гортань, кашлянув. — Мы с вами не знакомы, но моих наблюдений оказалось достаточно, чтобы решиться с вами поговорить. Внутри него все ёкает, падает вниз от этих слов, будто его поймали с поличным. Женщины так проницательны, интуитивны, даже без слов. Он повернулся к ней теперь всем корпусом, и между его бровей проступила хмурая складка. — Я вас слушаю, — произнес он ровно, не выдавая волнения, которое его захлестнуло. — Я не буду ходить вокруг да около, — её голос немного дрожал, но она мастерки держала себя в руках. — В общем, я видела, как вы смотрели и смотрите на мою дочь. И, самое главное, как она смотрит на вас, особенно сегодня. Я заметила ваше внимание к ней, и знаю, что мне не показалось, — она сделала паузу, словно давая ему возможность оправдаться, пока не поздно. Мирон молча слушал её, принимая собственное поражение, тут же сдаваясь. Молча смотрел на женщину, из-за которой Дарья зимними вечерами скрывалась в его кабинете или школьных коридорах, и на которую ему все хотелось взглянуть — какая она? Глаза у них одинаковые: болотные, тяжелые, блестящие. — Нина, — начал было он, а затем все слова застряли в горле, показавшись ему такими бессмысленными в этой ситуации. — Между нами ничего нет, если вы об этом. Он сказал это и сам же себе не поверил. Между ними не было ничего в классическом понимании этой фразы, но действительно ли все их общение — это ничего? Ведь это было искренне, летально важно. Женщина смотрела на него долгим, изучающим взглядом, который невозможно было провести. В этом взгляде было столько усталой материнской проницательности, что он почувствовал себя застуканным, пойманным, почти что голым. Ему вдруг стало некуда деть руки, некуда деть себя. — Мирон Александрович, не врите хотя бы сами себе, — она посмотрела на него со скрытым укором. — Послушайте, вы ведь взрослый мужчина, а ей только восемнадцать лет, и я просто не могу промолчать. Даша еще не знает кто она, чего хочет, а у вас за плечами опыт, работа, и много чего еще. Вы думаете, чем это может для неё обернуться? Даже если ничего не было. Мирон лишь слушал, и внутри него что-то ломалось — то, чему он не мог дать имя, поскольку это что-то было слишком больно. Он знал, что она была права. Знал это каждый раз, когда ловил себя на мысли о Дарье, когда ловил каждый её взгляд и возвращал ей свой; когда вел её в танце, делился личным. Он знал это всё с самого начала, не поддавался так долго, чтобы в итоге позволить себе мысль а что, если.. Мирон почти разрешил себе эту слабость, а теперь перед ним стоит её мама и своими тревожными глазами откатывает его обратно, спускает на землю. И не потому что она была злой и эгоистичной, а потому что была права. Ему стало тошно от себя, что он довел все до такой степени. — Я не хочу вас оскорбить или обвинить, просто прошу: поймите меня. Ну зачем вам это? Она — юный, неокрепший ум, ей нужен ровесник, и вам нужна равная, — Нина захлебывалась своими словами, давая им, наконец, свободу. — Неужели вы сами не понимаете, насколько это абсурдно? Мужчина за тридцать, который позволит себе ответить на чувства еще девочки, которую учил? Мирон посмотрел ей в глаза, и его были сейчас такими темными, воспаленными. Он смотрел на неё, а видел почему-то себя: глупого, жалкого мужчину, который позволил сердцу открыться школьнице, потому что ему самому было больно и одиноко. И правда что, абсурдно. — Я знаю, что вы правы, — это было всё, что он мог сказать ей в ответ. — Я понял вас, Нина, вам не стоит переживать. Спорить, доказывать, идти наперекор не было абсолютно никакого толку. Наверное, он мог бы даже сказать ей спасибо? Что отрезвила, подтвердила все его давние страхи, и не дала случиться большой ошибке. Он понимал это головой, но почему внутри тогда так свербило, жгло нещадно? Ведь он так привык… Так долго он волочил свое ничто через нигде, продолжит и дальше. Мирон не оглядываясь и не прощаясь завершил этот убийственный диалог, не желая ничего дополнять. На улице продолжался праздник, доносился смех выпускников, и он обязан продолжать быть частью этого сладкого веселья. Нина оперлась о стенку, шумно выдохнула, а сердце только сейчас стало бешено колотиться у горла. Облегчение, или, быть может, опустошение?.. А еще ее захлестнула вина, такая противная и навязчивая, которая шептала ей, что она все только испортила, что не имела права. Лишь бы Даша не узнала. Правильно, все это было правильно и как нужно.