Мирон

Все плохие дни начинались одинаково: врезаться в дверной косяк, обжечь язык о горячую воду натощак, обязательно упадет зубная щетка, затем заболит живот, а таблетки кончились, и по накатанной дальше. А вечером захочется лечь раньше обычного, лишь бы прервать этот бесполезный день. Так Дарья сразу и поступила, придя домой под вечер; за открытым окном сгущались сумерки, невыносимо душно и влажно, в комнате мозолит глаза бардак, доносится глухой звук пинков по мячику со двора, а она упала на смятую постель и безразлично уснула. Засыпать так рано и спонтанно ощущалось очень странно, словно упускаешь что-то важное, не делаешь рутинных вещей в этот час, ломаешь привычный порядок, сбегаешь ото всех. Ей всегда мир снов казался чем-то настоящим, вполне себе реальным измерением, где тебе хорошо и так легко-легко, и в детстве Дарья всегда говорила перед тем, как закрыть глаза, что она «ушла в сон». С того времени ничего не поменялось, и ей по-прежнему любимо это тотальное, блаженное чувство покоя и бестелесности. В этот майский вечер ей снилась Абхазия нулевых, где когда-то отдыхали они с родителями. Порой ей во снах приходили образы молодых родителей и детства, эти сны всегда были особенно яркими, зенитными, очень лиминальными, как с тех самых фотографий из детства и записанных видео на папину камеру; после пробуждения в груди всегда в сердце горько щемило от невозможности повернуть время вспять. В этом сне они были в бескрайних горах, где по склонам стекали молочные реки, где трава была ядрено-зеленого цвета, а небо чистым и голубым, как на детских рисунках. Мама была молода и наивна, а папа смотрел на неё неотрывно, и только Дарья была собой — повзрослевшей, пасмурной, такой не вписывающейся в этот беззаботный мир. Они стояли у обрыва, опираясь на старый деревянный забор и молча смотрели вдаль. А затем мама задорно уселась на траву в окружении цветов, облокотившись спиной на этот самый заборчик, она плела венок красивыми пальцами, платье её розовое задралось и оголяло коленки, на которых лежали такие же розовые цветы, её босых стоп касались травинки, а отец достал мыльницу и стал фотографировать этот фрагмент: только её коленки в цветах и руки. Это было так невыносимо нежно, что все начало плыть мутной дымкой перед глазами, как в сказке. В этом сне Дарья на миг задумалась о том, что такого просто не может быть в её треснутой жизни, но как же это может быть не правдой, смотря сейчас на такую нежную любовь родителей? На мгновение она позволила себе не думать ни о чем и просто довериться всему вокруг, не желая знать каким образом время разорвало пространство и вернуло её в мечты. Это было так жестоко, ведь она на самом деле поверила, успела привыкнуть, а затем открыла глаза в своей темной комнате, а за окном не было больше лета и гор, был только надоевший поселок. Дарья потерялась, вглядываясь в белую ночь за окошком, не понимая сколько прошло времени и как долго она спала. Подушка была влажная, а по затылку стекали капельки пота, волосы небрежно спутались, и онемела рука. Мерзкое и одновременно такое приятное чувство дезориентации. Она посмотрела на время и радостно поняла, что у неё впереди целое раннее утро, вот-вот наступит рассвет, и ей совсем не хочется спать. Отголоски сна пульсировали внутри привычной грустью, и Дарье вновь захотелось вернуться в прошлое, вернуться хотя бы в сон, но ей этого еще никогда не удавалось. Хотелось убежать туда, где все казалось простым и очень наивным, где мама пахнет арбузным орбитом и духами в кожаной сумке вперемешку с ароматом косметики. Ей всегда хотелось съесть шарики маминой пудры, они так глухо стучали в коробочке, и она мечтала, как купит себе такие же, когда станет взрослой. Она натянула растянутые джинсы и легкую ветровку прямо поверх домашней майки, ведомая внезапным желанием впервые встретить утро вне дома в этом месте. Тело было еще сонное, а голова уже ясная, и поэтому она прихватила с собой потрепанный пробник егэ, который нужно было решить еще вечером. Усидеть за ним в стенах дома было бы невыносимо скучно, поэтому Дарья тихонько вышла из квартиры, стараясь не будить родителей. Улочки поселка были пустыми, и каждый шаг казался слишком громким, мешающим другим спать. В кустах стрекотали сверчки, птицы вдалеке просыпались, утренняя прохлада приятно обдавала лицо, и в этой тишине не хотелось даже надевать привычно наушники. Хотелось вслушиваться в каждый природный и естественный звук. Дарья подумала о том, как же жаль, что в таком красивом мире появились машины и стройки, куча посторонних шумов, которые только мешали, были инородны. Как бы ни любила она свой город, но почти всегда не желала его слышать, эти звуки сбивали столку. А здесь действительно было хорошо. Внутри появилось сладкое чувство от уединения, от того, что все вокруг спали, и весь этот утренний воздух, начавшее светать небо принадлежали только ей одной. Не было ни раздражающих лиц, ни усмешек за спиной, ни экзаменов, и даже Мирона, на которого она все еще была зла. После той репетиции и переломного танца жизнь её превратилась в сущий кошмар. Его эгоистичный порыв стоил ей теперь отсутствием спокойствия, повышенным вниманием к ней, но почему-то не к нему. Это казалось Дарье ужасно несправедливым, ведь не смог управлять своими эмоциями и желаниями именно он, а осуждали теперь её, которую даже не спросили — а можно ли? Глупо было отрицать, что ей не хотелось быть ведомой им в танце, что она ни разу об этом не думала, но будь у неё право выбора, она бы ни за что не стала разделять этот момент так публично. Казалось, что у неё украли нечто сокровенное и слишком личное, и осквернили. Одноклассники усмехались при виде неё каждый день, смотрели с насмешкой, цедили неразборчиво за её спиной колкости. Людям нужен был лишь повод, который можно раздуть от скуки. Девочки, с которыми она порой могла перекидываться фразами или даже постоять поболтать о жизни, теперь скептически окидывали её взглядом, и уже не вовлекали в диалог. Не то что бы она многое потеряла, но чувство отрешенности было ощутимо так, как никогда раньше. Каждый жест и слово от неё теперь казалось самой Дарье глупым, нелепым. теперь понятно, как она себе одни пятерки зарабатывает. не говорите в её присутствии, а то сольет сами знаем кому. а кого еще успела охмутать? Опровергать, отстаивать себя и переубеждать больше не было сил, и поэтому всю неделю она снисходительно молчала, игнорируя любые слова, но почему-то каждое утро она все больше жалела о том, что снова проснулась. Она даже думала о том, чтобы не ходить оставшиеся две недели в школу, лишь бы не травмировать себя еще сильнее, все равно все оценки уже были почти выставлены, а к экзаменам она может подготовиться и сама. Но смелости так и не хватило, и она пообещала себе потерпеть еще хотя бы недельку. На дне сумки все еще валялся вперемешку с тетрадями ключ его кабинета, и порой, когда становилось совсем невыносимо, Дарье так хотелось наплевать на свою обиду и достоинство, постучаться к нему, увидеть его напряженное лицо, да так и упасть к нему в руки. Возможно, он даже и не осознал, как подвел её, возможно, для него это не значило ничего и она удачно попалась под руку; но видеть теперь его, начать говорить как ни в чем ни бывало, она точно не могла. Она сжала до скрипа зубы, чуть ускорив шаг, разозлившись на саму себя, что снова об этом думает и незаметно быстро дошла до нужного поворота к старому причалу. Трава здесь разрослась и теперь скрывала от прохожей части почти все озеро и гниющие доски, и ей это было только на руку. Дарья нырнула в высокие кусты, пробираясь к пирсу, чувствуя на ладонях влажную росу, пахло сыростью и тиной — ей нравилось. Она села на такие же слегка влажные доски, а на востоке начинало светать, едва-едва, таким прозрачно-лимонным цветом. Думалось здесь удивительно легко, и решение тошных уравнений давалось тоже удивительно быстро, ничего лишнего, а из мешающего лишь летающие вокруг комары. Она так была сосредоточена и невнимательна ко всему остальному, что совсем не почувствовала на своей спине тяжкий, темный взгляд.  Когда он увидел её здесь, сидящую в четыре часа утра на этом месте, куда мало кто вообще приходит, губы Мирона едва не сломали фильтр сигареты. Он видел лишь её спину, и опущенный вниз затылок, но этого хватило, чтобы узнать девушку. Он уже было принял решение уйти и не напоминать о себе лишний раз, но вместо этого сделал маленький шаг вперед, и под его подошвой заскрипели доски. — Доброе утро, Дарья. Вы прямо как героиня двухтысячных, вы знали?  Он скользнул взглядом по её старым запутанным наушникам, по протертым джинсам, обычной белой майке: легкий небрежный вид, но оттого притягательный. Выйди она сейчас на улицы Петербурга, то гармонично бы вписалась в этот горизонт. Почти что русалка из фильма Меликян.  Она обернулась тревожно на его голос, выдергивая левый наушник, и сощурила свои лисьи глаза, осматривая его с ног до головы: запачканные ботинки, старый свитер, потрескавшийся ремень на брюках, растрепанные волосы. Совершенно не вяжущийся вид с его обычным аскетичным. Сердце ее волнительно забилось при виде него, прошла всего лишь неделя, прошла всего лишь вечность..  — А вы немного отдаете Балабанщиной, — Дарья раздраженно фыркнула, опустив глаза и желая уколоть. Слова вырвались раньше, чем она успела подумать, и она испугалась, что это было слишком грубо?.. Она сильнее стиснула карандаш в руке, едва не ломая грифель.  — Надеюсь, это комплимент? А то знаете, главное, чтобы не как кто-нибудь из уродов и людей. — Мирон сделал еще шаг ближе, и шлейф табака долетел до неё. А затем тихо, скорее для себя проговорил: — Интересно, кто я из них?.. Дарья прекрасно его услышала, и подумала, что уж точно не человек.  На самом деле ему больше хотелось бы узнать у нее, почему в такой час она сидит здесь одна, и почему именно здесь, но фантазия и ассоциации завели его снова куда-то не туда. Пора было уже привыкнуть, что рядом с ней он сам не свой, и мысли не принадлежат контролю.  Она сидела подтянув колени к себе, смотрела в сторону, насильно отводя взгляд. Очень утренняя, туманная, гордая. В этой тишине среди чириканья птиц, он отчетливо осознал, как виноват перед ней, что не был сдержан и мудр, и как, должно быть, подставил её. Этого он и опасался в себе, не разрешая себе проникаться; он просто знал, что когда дело касается чувств, он не способен держать себя в руках, не выносит делиться, вовремя не останавливает сам себя. В школе этот его характер в отношениях испортил бы все. Что он и сделал в итоге.  Ложью будет говорить, что Мирон не прокручивал в голове кучу раз ту минуту, в которую вел Дарью в этом недо-вальсе. Он был взбешен, неконтролируем, и эгоистичен. Одним словом мудак, как он считал. Теперь он вспоминал о том, как через чур крепко и даже грубо держал её спину, насколько рвано делал шаги, смутно помнил о её сбитом дыхании, но прекрасно помнил этот гневный взгляд, каким на него давно никто не смотрел. И вместо трепета он испытывал стыд.  Она ничего не ответила ему на последние слова, а по щеке уже мазнуло рассветное солнце.  — Дарья, я прошу у вас прощения за нашу последнюю встречу, — слова были как ком в горле, который никак не сглотнуть. — Играть будет Рита, мы все пришли к этому решению, так будет правильнее.  Он неловко засунул руки в карманы брюк, нервно ковыряя пальцем кожу. Она не подала виду, но по глазам Мирон увидел, как взгляд её смягчился. В нем была скрытая и никогда не высказанная благодарность за честность, за умение признать ошибку. Дарья ценила это в людях, но не умела так сама.  И тем не менее, раздражение поднялось у неё внутри. Все не сказанное, накопившиеся, так и не прожитое внутри. Это его решение уже не имело смысла, все бесполезно, ведь клеймо с себя уже не снимешь. Успокаивала и смягчяла только мысль, что осталось недолго, а дальше об этом можно забыть: и о обидных фразах, и о этих месяцах, и о нем. И о себе.  — Жаль, — вместо колкости она смогла высказать лишь такое же жалкое слово. — Я бы послушала, как вы играете.  В этом была вся её суть — не уметь говорить все что чувствует, желать быть удобной, не отпугнуть от себя своим недовольством. Дарья проглотила эту обиду, стоило ему сказать ей лишь пару слов. Влюбленная и глупая! А Мирон ожидал от неё тирады, возмущения, или хотя бы сарказма. Её спокойный и честный тон обезоружил его в один миг. Я бы послушала вашу игру. Вот и всё, что она сказала ему после тяжелой недели по его вине. Мужчина понял, что совсем её не заслуживает. Он смотрит на неё внимательно, почти оставляя ожог на сетчатке. Вглядывается в усталое юное лицо, в немного сонные глаза, и ловит себя на забавном — ему особенно хотелось бы сыграть ей Вертинского.  ваши пальцы пахнут ладаном, а в ресницах спит печаль..  Да, ей подходило идеально. Возможно однажды, он действительно сыграл бы ей Вертинского, а она особенно бы долго водила его по третьему этажу эрмитажа у импрессионистов, а после он гладил бы её волосы в конце прекрасной эпохи.  Но сейчас она неприступна и закрыта, и ему очень хотелось бы вывести Дарью на честность. Узнать её недовольную, открыто ощутить подавленную злость на себе. Хоть что-нибудь.. — Бросьте, Дарья, — осторожно и тихо начал он. — Вам ведь есть что сказать, и я хочу, чтобы вы сказали. Готов принять что угодно.  Вряд ли вы готовы принять что угодно, а если речь зайдёт о чувствах? Естественно, о моих, не о ваших же Она отложила учебник, сильнее обхватив колени руками, закрываясь на много замков. Говорить о внутреннем было так уязвимо, особенно тому, кто старше тебя и к кому ты не ровно дышишь. Ей просто хотелось провести это утро в тишине и покое, не говоря ни с кем, а он снова ворвался в её поле. И разве есть ему вообще дело?..  — Вы хотите, чтобы я сказала о том, как я не могу спокойно даже пройти по коридору, потому что каждый шепот кажется мне про меня? — Дарья отвела взгляд, уставила куда-то в мутную воду. — Хотите знать, как я думаю о том, что вы все испортили?  Голос её дрогнул, а еще в нем была утренняя хрипотца, которая ей очень шла. Мирон внимал молча и почти не дыша, лишь бы не спугнуть это хрупкое откровение, а у самого внутри перемалываются кости. Он, конечно, подозревал о подобном, но не думал, как это могло оказаться болезненно для неё. Совсем позабыл, что дети и школа жестоки. — Вы и сами это знаете, я предполагаю. Зачем вам слушать это от меня? Мирон не отводил взгляда. Он видел, как напряжены её плечи, как она сжимает пальцы, будто пытается удержать себя от чего-то. — Затем, что вы имеете право сказать мне это в лицо, — ответил он тихо. — А не просто терпеть и делать вид, что ничего не случилось. Вы не должны держать это в себе, особенно, когда есть шанс высказаться. Небо над ними окрашивалось в багряный  оттенок, он красиво перемешивался с остатками ночной синевы. Алый свет касался её щек и волос, красиво ложился на пряди, словно менял цвет. Он глядел на неё, а она это чувствовала. Рассвет вторил ей, словно перенял на себя её настроение: гневное и вместе с тем трепетное. Любуясь, Дарья начала успокаиваться и принимать, даже больше не хотелось злиться на стоявшего поодаль мужчину. Такой красивый момент, а она его портит. — Знаете, Мирон Александрович, в этой ситуации вы просто были эгоистом, и это самое обидное, — она сказала это так смиренно и устало, что было хуже всего. Хуже всего было бессилие и разочарование. — Вы сделали то, что хотели, и даже не подумали, чем это может обернуться для меня. Вам не сказали ни слова, а в меня их бросают каждый день, вот что несправедливо. Не хватило бы всех слов мира и любых языков, чтобы передать то, как ему было жаль. Жаль, что не смог за неё постоять, что обидел, и что лучше бы все последствия обрушились на него. — Дарья, я очень сочувствую, что вам с этим пришлось столкнуться, — он помолчал, понимая, как тупо звучат его слова. — Если я услышу что-то неприятное в вашу сторону, то обязательно поговорю с этими людьми. Она резко повернула голову в его сторону, даже испуганно. Дарья не сомневалась в его обостренном чувстве справедливости, и в том, что он за словом в карман не полезет, и поэтому едва ли не подскочила на месте; от ужаса, что он лишь подтвердит все слухи своим не безразличием.  — Нет! — она громко воскликнула, удивив этим саму себя. — Не нужно ничего говорить, уже почти лето. Просто оставьте все как есть, мне уже все равно.  Только слухи укрепите, сами же знаете, как это работает. — Так вам же все равно? — он лукаво улыбнулся ей и тут же перестал, увидев в ответ убивающий взгляд. Он поднял руки в обезоруживающем жесте. — Шучу, не переживайте. Она промолчала, а Мирон постояв немного в тишине и поулыбаясь чему-то своему, не выдержал, и сделал пару шагов, присел недалеко от неё. Почти что рядом, но сохраняя дистанцию. Было в этом моменте что-то абсурдное: они вдвоем, сидящие на старом пирсе в малиновом зареве, оказавшиеся здесь по абсолютной случайности. Мирон смотрел на быстротечное небо, а она на его птичий профиль.  — Вы красиво играли, — заговорила она, оттаяв. — Так импульсивно и нежно одновременно, не знаю как это правильнее объяснить. А говорили, что все позабыли. Его взгляд был полон спокойствия и благородной, сдержанной улыбки с небольшим прищуром, под которым хотелось сгореть. Возможно, он и не подал всю полноту радости, но Мирону было важно и бесконечно приятно услышать это от неё — от ценителя.  — Спасибо вам, — он кивнул головой в ответ. — Но я действительно позабыл, и не столько музыку, сколько технику. Каждому музыканту важно репетировать игру каждый день, особенно если работаешь в оркестре: чтобы не разучиться чувствовать инструмент, попадать по клавишам, развивать моторику. Сейчас я слишком много думаю во время игры, а раньше движения были автоматически.  Мирон мог говорить о музыке и своей работе часами, его всегда поглощала эта тема, ведь это была его жизнь когда-то. Спустя годы горение поутихло, но стоило лишь обмолвиться словом о игре — и его понесло. Дарья слушала его вовлечено, не отрывая глаз. Не часто этого мужчину можно было застать за таким живым потоком слов; и пускай он любил поговорить с интересными людьми, но чаще всего был сдержан и чуточку скуп.  — Честно говоря, я даже и не задумывалась об этом… Мне казалось, музыкантам хватает просто разогреться и выступить, — она неловко улыбнулась. — Увы, — он пожал плечами. — Этого всегда было мало, и к тому же, музыкантам с самого детства навязывают ужасное чувство вины за всё подряд. А спустя годы ты начинаешь уже винить самого себя, и поэтому за пропуск ежедневной практики наказываешь себя эмоционально. Эта сфера изнутри очень сурова, примерно как спорт.  Дарья сочувственно смотрела на него, начиная теперь больше понимать его, и причину, по которой он мог больше не хотеть притрагиваться к игре. И все же, она видела в нем эту тоску по театру, по музыке, по другой жизни, которая его терпеливо ждала обратно. Мирон мог сколько угодно говорить, как ему осточертела эта богема, но его тянуло к ней. Он был создан из разрозненных звуков, старого блюза, терпких нот, из умения чувствовать. Мужчина-птица. Она хотела было что-то сказать в ответ, а потом поняла, как у неё мало жизненного опыта в сравнении с ним. И как ей просто нечего дополнить, поддержать. Как скучна она была на самом деле, ведь еще ничего не успела увидеть и прожить, сформировать уникальных мнений, не успела найти дело, которым бы так же горела. Ей всего лишь восемнадцать лет, и Дарье стало за них стыдно. Она хотела быть в его глазах мудрой и равной ему, но как ни старайся, в ней еще ничего не выросло. Дарья даже не знала как относится к его знаниям и жизненному опыту — с восхищением или с завистью? — А со стороны музыканты кажутся очень расслабленными, особенно если наблюдаешь за ними с бельэтажа. Это мое любимое место по этой причине… Один раз я видела, как духовик уснул прямо посреди концерта, это было смешно, — она улыбнулась немного натянуто. — Разве так можно? Мирон рассмеялся своим глубоким гортанным смехом, и её мрачные мысли о самой себе немного отступили. Разве быть собой — не это ли самое важное? Она никогда не умела притворяться другой личностью, да и вся фальшь легко считывалась, Дарья не умела органично строить из себя другую. Возможно, он бы тогда это точно почувствовал.. — Духовикам не привыкать фигней страдать, иногда они могут себе это позволить, это ж не струнные, — заговорил он со знанием дела. — Мне за клавишами удавалось порой передохнуть, даже подурить с коллегами, но обычно я был вовлечен.  Мирон резко замолчал, посмотрев на Дарью и встретив искренний интерес в её глазах. Она слышала. Небо уже не горело над ними, краски на нем растеклись акварелью, нежный пастельный цвет.. — Я действительно любил это, пусть и до жуткой усталости, даже не столько физической, сколько эмоциональной, — он не сводил с неё взгляда, глядел пронзительно, удерживающе. Ей так хотелось опустить глаза, но она себе не позволила. — Одна и та же музыка ужасно надоедала, но и удивительно наполняла каждый раз, даже если в начале казалось что в этот раз точно стошнит. Но эту магию я только спустя время заметил, а в моменте, конечно, нет.  Мирон продолжал разглядывать её лицо, и взгляд его сместился на небрежные после сна волосы, в которых он вдруг увидел осу. Она тихо притаилась в локонах девушки, ему не хотелось пугать этим Дарью, и поэтому он немного нерешительно потянулся к ней. Она хотела сказать ему что-то в ответ, но он оборвал её мысль. — Дарья, не шевелитесь, — сказал он почти шепотом, протягивая к ней руку. После подобных слов всегда становилось только страшнее, ведь это никогда не означало что-то приятное; она моментально напряглась, но не сделала ни одного движения, только осторожно спросила: — Что там такое? — Сейчас, — его пальцы нырнули в её спутанные пряди, стараясь не коснуться кожи. — Просто жучок, ничего серьезного.  Её плечо нервно приподнялось на этих словах, он ей бессовестно соврал, а она ему не поверила. Рядом с ухом раздалось тихое и неприятное жужжание, какое бывает только у ос. Она всегда их различала, потому что боялась до смерти. Мирон старался не делать резких движений и аккуратно подцепить насекомое, у него почти получилось, и в этот миг Дарья слегка дернулась, испугано хватая его свободную ладонь своей.  Он на мгновение замер от этого резкого хвата, а затем наконец подцепил осу, осторожно сдувая с пальцев в сторону воды. Она не открывала зажмуренных глаз, и их руки все еще были так нелепо сцеплены, подобный жест показался ему очень трогательным своей доверительностью.  — Вот и всё, она улетела, — он почему-то не решился сразу отпустить её чуть влажную ладонь, только ободряюще сжал её в своей. — Всего лишь оса. Дарья открыла глаза, тут же смущено выпуская его руку из своей. Ей вдруг стало стыдно за то, что она так свободно его касается, словно имеет на это право.  — Вы же сказали, что это маленький жучок, — подловила его она, почти упрекая. — Я ужасно боюсь ос, потому что они еще ни разу меня не кусали. И это самое страшное в них, так что я надеюсь избегать их всю жизнь, и что мне повезет. — Простите, Дарья, просто не хотел вас пугать, — пожал плечами он. — Я их тоже терпеть не могу и избегаю, у меня на них аллергия.  Он понимающе улыбнулся, а у нее внутри что-то онемело от этого будничного факта. Он сказал об этом так легко, и так же легко вытащил её голыми руками, а у него, оказывается, аллергия. Это было обычным делом для мужчины вроде него, даже не стоящим внимания, но отчего-то так неутолимо нежно внутри.. — И много раз вас жалили?  Дарья распустила свой уже полностью распавшийся хвост, прочесывая волосы пальцами. Мирон вдруг засмотрелся на эти движения, гипнотически красивые в своей естественности, что даже не сразу уловил её вопрос. — Пару раз, я тоже стараюсь им на глаза не попадаться, — он усмехнулся. — Самый страшный момент был однажды на даче, когда оса упала мне в кружку с соком, а я этого не заметил… Выпил прямо с ней, ей это не понравилось, конечно же, и оса ужалила меня прям в губу. Губы и лицо раздуло потом так сильно, что я даже не мог дышать, все ужасно перепугались и вызвали мне скорую. Все планы нам испортила, гадина. — Какой кошмар, я теперь их еще сильнее бояться буду, — она состроила жалобную гримасу, и он посмеялся ей в ответ. Это непринужденное утро расколол звук будильника, который Дарья забыла отключить, и напомнил им двоим о времени. Эти хрупкие утренние часы постепенно становились для всех, поселок начнет вот-вот оживать, а они вернутся к своей рутине и обычным делам, момент ускользнет, словно и не было.  Она поднялась на ноги, которые онемели от одного положения, и неприятно зашумели в икрах. Дарья чуть пошатнулась от этого ощущения, и он деликатно придержал её в районе бедер. Она смотрела на него сверху вниз, на такого необычайно кроткого, открытого перед ней, и в сердце затрепетала надежда; на то, что он чувствует то же самое, и найдет в себе эту смелость. — Не падайте, а то вода тут не самая чистая, — Мирон поспешно убрал руки с её ног, и это движение его до невозможности взволновало.  — Да уж, я чувствую, — она пошмыгала носом, намекая на болотный запах, — Еще утащит кто, или рука третья вырастет, и что делать потом? — Придется мне бросаться за вами вслед, — он смотрел на её возвышающуюся над ним фигуру, на этот острый взгляд из-под ресниц, понимая, как двусмысленно прозвучали его слова. — Вам пора? Мирон перевел тему, как он это всегда мастерски делал, не давая даже шанса зацепиться, а Дарью эта его черта раздражала очень сильно. Вот бы иметь возможность высказать ему об этом.. — Да, еще дойти до дома, собраться.. — она ответила ему чуть холодно. — Было приятно поговорить, Мирон Александрович, хорошего вам дня.  Он словил себя на мысли, словно она намерено издевается, когда вот так называет его полным именем; она вообще редко обращалась к нему по имени, и то, лишь с приставкой отчества, которое было бесполезно. Ему стало интересно, как бы звучало лишь одно его имя с её губ, но предлога для этого пока еще не нашлось. А солнце уже полностью встало и светило мягко, почти туманно. В мае всегда такой наивный, беззаботный свет.. — И вам хорошего, Дарья. Он продолжал сидеть на слегка влажных досках, наслаждаясь остатками этого странного утра, смотрел уходящей ей вслед, и как свет растворил её силуэт. *** Дарья старалась открыть дверь квартиры как можно тише, но их старый замок все равно громко щелкал и противно скрипела дверь. Обычно мама в такое время еще спала, однако внутри скреблась необъяснимая тревожность, что именно сегодня она проснется раньше обычного. Дарья ощущала себя так, словно сделала нечто запретное, такое, что не сможет адекватно объяснить, и поэтому не хотела попадаться никому на глаза. Она сделала пару шагов к своей комнате, половицы под ногами тихо заскрипели, а с кухни раздались шаги. Как назло Нина уже не спала, она проснулась тридцать минут назад чтобы выпить воды, и что-то дернуло её проверить Дарью. И её на месте, конечно же, не оказалось. После того, как женщина видела её и учителя на дворе школы, мысли об этом не давали ей покоя. Она старалась бить себя по рукам, убедить себя, что просто накрутила себе плохого, и все не то, чем кажется. В конце концов, они не делали ничего запретного, подумаешь: взрослый мужчина протянул школьнице ветку черемухи, почему бы и нет?  Однако, интуиция и внутреннее предчувствие еще никогда не подводили Нину, и она чувствовала шлейф взаимной симпатии между ними. Дарье было уже восемнадцать, и поэтому Нина не имела больше юридического права что-то запрещать и ограничивать, но трудно было принять тот факт, что твой ребёнок может сам принимать решения в самом начале жизненного пути. Возможно, ей хотелось обезопасить её от мужчин, которые самой женщине принесли много бед в юном возрасте, уберечь от ошибок молодости, о которых спустя много лет будешь жалеть; как жалела она сама, что так рано привязалась к мужчине старше неё и стала от него зависима.  Эти отношения казались ей ассиметричными, ей просто было страшно, что Даша рядом с ним окажется в подчиненной позиции, в какой и была сейчас, пускай этого и не осознавала. Нормальная мать просто поговорила бы откровенно с ребенком, но она такой матерью не была. Она знала об этом разломе в их с Дашей отношениях, в котором была виновата сама, а спохватилась слишком поздно.    — Где была?, — мама стояла в проеме кухни, кутаясь в теплый халат. Она старалась говорить как можно мягче и отстраненнее, не начинать с агрессии, а у самой внутри кипело все.  — Прогуляться решила, — ответила она, как можно равнодушнее. — В пять утра? — А какая разница?, — раздражение поднималось изнутри, как она ненавидела оправдываться. — Советую тебе тоже однажды погулять в такое время, может, наконец, что-то прекрасное в жизни заметишь.  Дарье вовсе не хотелось грубить, слова сами прорывались наружу после стольких подавлений эмоций. Она понимала, что своей защитой наводит на себя подозрения, но было уже всё равно.  — А ты чего мне тут огрызаешься?, — женщина начинала закипать в ответ. — Как взрослым мужчинам глазки строить, так пожалуйста, а матери не грубить до сих пор не научилась.  Внутри у Дарьи обрывается что-то важное, хрупкое, тайное. То, что она тщательно скрывала, хранила только в себе, старалась не показывать. Откуда она… — Ты о ком?, — осторожно спросила она.  Нина выдержала паузу, она смотрела на дочь и видела в глазах той настоящую растерянность, уязвимость. Попала в самую суть.  — Ты сама прекрасно знаешь, — женщину вдруг одолело чувство стыда, что опять не смогла расположить Дашу к себе. — Не строй из себя дурочку. Они молча сверлили друг друга взглядом, в глазах матери она видела тревогу и незнание как говорить о самом важном; Дарья видела её насквозь, видела как свербит внутри, но помогать ей не собиралась.  — Знаешь, мам, — она тяжело выдохнула. — Раньше нужно было беспокоиться.  И ушла к себе в комнату. Эта бессмысленная борьба характеров была уже неинтересна ей, через месяц будет Петербург, летние теплые дни, её любимая квартира в старом фонде, поступление… А родители останутся еще на два года здесь, и ни к чему эти ссоры. Она была уверена, что мама лишь манипулирует, тычет пальцем в небо, она просто не могла знать о Мироне, а уж тем более о чувствах. Сказала наугад самое банальное, а Дарья глупо растерялась. Она не чувствовала в матери угрозу, для неё она остается той, кто только говорит, но не делает. Она может не принимать, не одобрять, но в итоге всегда молча смиряется; так будет и в этот раз, Дарья была в этом уверена, и, увы, впервые ошибалась.