Я не вернусь

Той ночью Ваня по привычке потянул руку ко рту, но вместо того, чтобы нервно обкусывать подзажившую кожицу, скользнул пальцем в рот и погладил язык. Губы напряглись вокруг фаланги, всосали, и Ваня подвигал пальцем туда-сюда, потом перекатился на спину и расслабился. Специально он ничего делать не стал – отдался инстинктам и неторопливо посасывал палец, пока в голову лезло разное. Даже не мысли, скорее обрывки ощущений, откликов. Ваня коснулся рукой своего горла и буквально почувствовал давление чужой руки. Не такое, что не вздохнуть, но острое, пугающее. На грани между возбуждением и чем-то темным, опасным, и Ваня не знал, что хуже. Его ладонь соскользнула с горла, провела по груди, с нажимом оглаживая соски, переместилась на запястье другой руки и накрыла родинку – еще одно очевидное сходство с отцом. Немного ниже, и Ваня сжал свое запястье, а потом вдавил подушечку большего пальца в маленькое, чуть выступающее пятнышко. Нажатие-расслабление. Снова надавить и отпустить. Жарко выдохнув, Ваня тихо застонал – в паху тяжелело возбуждение. Палец правой руки во рту, левая ладонь снова накрыла горло, и больше вариантов снять напряжение нет. Тогда Ваня перекатился на бок и начал, как подросток, который впервые столкнулся с собственным еще непонятным возбуждением, потираться о сбившееся в кучу одеяло. На улице должно быть упала температура, потому что батареи шпарили на полную, а Ваня еще и окно закрыл, перед тем как ложиться. И сейчас в горячей и влажной комнате он, потный от охватившего его больного возбуждения, сходил с ума от острого запаха секса и все сильнее сжимал руку на горле. – Нгхх, – тихо простонал Ваня, и этот высокий пошлый звук устремился прямиком в текущий, пачкающий одеяло член. – Ах, – выдохнул Ваня в подушку, лаская свой язык, – ааах! В голове туманилось, Ваня стонал все громче и громче. Чтобы его никто не услышал, пришлось вжаться в подушку. Ткань трусов внезапно такая грубая, что от трения по чувствительной головке было больно, но Ване даже нравилось. Ему было хорошо. До одуряющей пустоты в голове, которая не оставляла место ни чувству вины, ни сожалению, ни рефлексии. С приглушенным подушкой стоном он кончил и на мгновение отключился, а пришел в себя весь мокрый – в луже собственной спермы, слюны и пота. Стало холодно, и Ваня, поежившись, встал, чтобы переодеться. Изгвазданные трусы полетели на пол – главное теперь не забыть бросить их в корзину для белья, что в ванной – а сам Ваня подошел к шкафу, чтобы достать свежее белье. Распахнул дверцы шкафа и замер – на вешалке прямо по центру висел его новый зеленый свитер. Ваня осторожно провел по рукаву, наслаждаясь мягкой нежной тканью. Свитер. Первый подарок от отца за долгое время. Было интересно представлять, как отец вообще решился купить ему одежду. Была тому причиной вина за джинсы, за грубые прикосновения, за те три удара ремнем? Или же отец действительно увидел что-то особенное в его обычной внешности и подумал, что свитер его украсит. «Каким ты стал…» И Ваня закрыл шкаф, чтобы посмотреть на себя в зеркальную дверцу. Он попытался осмотреть себя взглядом отца, увидеть в своем нескладном теле красоту, но было слишком поздно, слишком холодно и слишком странно, и Ваня снова открыл шкаф, наощупь вытаскивая трусы. Лучше об этом не думать, а то не заснет.

***

Ваня возвращался домой поздним вечером. Уставший, замерзший, он нес коробку с пиццей, что им дали на обед, а он даже не нашел время, чтобы поесть. Двойной негромкий сигнал гудка, но Ваня все равно вздрогнул, обернулся и прищурился. На парковке около их подъезда стояла машина отца, и Ваня подошел ближе. – Ты домой? – спросил он в опущенное со стороны пассажира стекло. – Таксовать закончил, – уклончиво ответил отец. Ваня молчал в ожидании, что отец продолжит свою мысль, но тот ничего не говорил. Тогда Ваня уже открыл рот, чтобы сказать, что идет домой, но отец его опередил: – Давай прокатимся? – предложил он. – Снежок срывается, красиво. Ваня не знал, почему согласился. После школы и подработки он так устал и проголодался, но все равно кивнул, открыл дверцу и скользнул на пассажирское сидение. На колени легла коробка с пиццей. – Ты ел? – спросил Ваня, пристегиваясь и с наслаждением вытягивая промоченные холодные ноги к печке. – А то у меня пицца есть. – Пицца – это хорошо, – с легкой улыбкой сказал отец, выруливая на главную дорогу. Они прокатились по центру города, потом въехали на объездную. Если в центре в будний день жизнь, хоть не кипела, но была заметной, на объездной же царила тишина. Только они и дорожка фонарных столбов, которые изливаются уютным оранжевым светом, а небо, тяжелое и серо-розовое, грозится осыпать их снегом. На фоне играл легкий лаундж, а Ване было так уютно и хорошо, что хотелось, чтобы дорога никогда не заканчивалась. Так бы и ехать бесконечно, в ночь, прорезать дальним светом фар темноту и смотреть на мелькающие полосатые столбики у кромки дороги. А отец сбросил скорость и, подав поворот, съехал на проселочную дорогу. – Куда мы едем? – Ваня против воли напрягся и, выпрямившись, заозирался, только разобрать можно было лишь ветки кустов, да деревья. – Сейчас увидишь, – с хитрой улыбкой пообещал отец. А Ваня вцепился в коробку. Чего он боялся? Откуда вообще этот страх? Он в машине со своим отцом – что может случиться? – Приехали, – объявил отец, и тогда Ваня поднял взгляд – внизу, мерцая то оранжевым, то холодно-голубым светом раскинулся город. – Как красиво! – вырвалось у Вани. И правда, словно среди черного бездонного моря переливался светом бурлящий жизнью островок. Волшебно и в то же время так обыденно – сотни тысяч жизней, сотни тысяч забот и желаний. Словно правдивое в своей жизненности кино, и все только для двух зрителей. – Спасибо, – от всей души поблагодарил Ваня, разворачиваясь к отцу, и тут же обжегся о его горящий взгляд. Тот протянул руку и коротко погладил Ваню по волосам, огладил щеку, кончиками пальцев очертил линию подбородка, щекотно и опасно скользнул по шее. Ваня напрягся, против воли ожидая грубость, но ничего не произошло. – Ну что, прикончим твою пиццу? Под легкий лаундж они ели пиццу «Барбекью» и делились смешными историями о клиентах. – … и они оба такие молчаливые, на разговор не выходят, ну я и решил сгладить ситуацию и говорю: «Как же терпеть не могу болтливых пассажиров, хорошо, что вы не такие». От них ноль реакции, а потом в приложении уже собрался им единицу влепить, а клиент-то глухонемой! Салон машины взорвался очередной вспышкой смеха, а потом эстафету принял Ваня: – Днем моросило. Неприятно так, снегодождь. Ну вот я и приезжаю к клиенту и говорю: «Пицца сухая, а я – нет. Приятного аппетита!» Так они позвали меня чай пить с конфетами. Даже кусочек пиццы перепал. В этот раз отец не рассмеялся, и начавший было хихикать Ваня напрягся. Глаза отца странно блестели в полутьме – он снова протянул руку, чтобы погладить Ваню, только в этот раз ладонь накрыла затылок и там задержалась. – Бедняга, – с сожалением протянул отец, его взгляд то взлетал к глазам Вани, то опускался на его лоснящиеся от пепперони губы. – Зачем ты так упахиваешься, Ваня? Ты на что-то собираешь? И Ваня смущенно отвел глаза. Отец попал в точку. Неужели он мог догадываться, что Ваня хотел уехать? А хотел ли? – На велосипед? Ваня хмыкнул. – Или на компьютер? Опять в яблочко. Должно быть отец почувствовал, как Ваня напрягся, потому что его рука ласково, разминая, погладила затылок, взъерошила волосы. – Скинь мне, какой хочешь. Ваня сильнее засмущался, а потом отец подался вперед, его рука, все еще лежащая на затылке сына, напряглась, и Ваня замер. В ужасе? В предвкушении? Но отец, облизав губы, только забрал у него коробку и кинул ее назад. – Потом выкинем, – сказал он, укладывая руки на руль. Словно в зеркальном отражении, Ваня повторил за отцом и облизал губы. На них горчило – что? – разочарование, может, обида? Чего он вообще ждал? Что отец его обнимет? Утешит? Скажет, что все будет хорошо? – Маме ничего не говори, – попросил отец, и Ваня напрягся. – А то она старалась-готовила. Ничего, нагуляем аппетит. Когда они возвращались, в оранжевом свете мягко падал мокрый снег.

***

Ваня начал надевать свитер, который подарил ему отец. Сначала хотел и дальше носить его со старыми, но нормальными джинсами, только те выглядели уж слишком поношенными. Растянутые коленки, торчащие нитки, пятна от травы, от краски, что никак не сходили. Они просто не вязались с новым свитером из тонкой шерсти. И Ваня, скрепя сердце, надел те светлые джинсы. Он старательно гнал воспоминания о грубых, резких словах отца, но все равно, раз за разом втягивал голову в плечи, когда попадался тому на глаза. Пока страх не растаял, растопленный мягкой улыбкой и словами, идущими от всего сердца: – Отлично выглядишь, Ваня. Сначала хотелось подбежать, встряхнуть отца и потребовать ответа, почему тот сначала назвал его «пидором», а сейчас он вдруг отлично выглядит, только отец уже извинился, а Ваня простил. Все осталось в прошлом. Не нужно больше к этому возвращаться. Мало-помалу Ваня начал верить этим словам. Он действительно почувствовал себя красивым. Даже заметил, что плечи расправились, и словно по мановению волшебной палочки, на работе его начали осыпать комплиментами и пробовать уже более открытые подкаты как девушки, так и парни. Лиза ревновала, обижалась, и было совершенно невозможно донести до нее, что Ваня просто собирает деньги. И он действительно их собирал, по привычке, по накатанной, только уезжать больше не хотелось. Он привык, что они иногда сталкивались с отцом во дворе и ездили кататься по городу, болтая обо всем – а за долгие годы тем появилось немало. Иногда они ужинали вместе, и больше всего, словно в жуткой пародии на то, что ему совсем недавно хотелось, он любил тихие вечера, когда мама уходила поболтать к тете Гале, а они оставались вдвоем. Иногда отец мог налить ему полбокала пива, и тогда Ваня чувствовал себя таким взрослым – настоящим мужчиной. Это был один из таких вечеров. Он цедил свое пиво, сдувая стойкую горькую пенку, и ел покупные пельмени, морщась от острого запаха уксуса, которым отец щедро окропил свою порцию. – Не хочешь попробовать? – предложил он, кивая на свою тарелку. – Вкусно. Ваня покачал головой. Целый день он не ел, и на голодный желудок, пиво как-то слишком сильно ударило в голову. Ваня сидел на табурете, покачиваясь, пока отец мыл посуду, и под мерный шум текущей воды было интересно разглядывать кухню. Разномастные баночки в хохлому, подсолнухи на занавесках и клеенка в ягоду, на которой обнимались зайчата, перечница и солонка – все это казалось странным, чужеродным на мужской кухне, где отец в темно-синих трениках и серой майке, и Ваня в серых спортивках и линялой футболке. – Вань, – позвал его отец, когда Ваня завис, буравя тяжелым взглядом гжелевую сахарницу. Ваня вздрогнул, обернулся на отца – тот вытирал руки полотенцем, на котором вышит какой-то осенний натюрморт. – Все в порядке? – спросил отец, хмурясь. В один глоток допив пиво, Ваня кивнул и поднялся. Он хотел задвинуть табурет под стол, но засмотрелся на стеганную, внезапно раздражающую подушку и запнулся о ножку табурета. В то же мгновение спину и грудь обожгло прикосновением сильных ладоней. – Осторожно, – выдохнул отец слишком близко, и Ваня как-то неловко повернулся, что они разделили воздух один на двоих. Отец наклонился ближе, щекотно дыхнул, а Ваня моргнул, и в это мгновение все изменилось. Словно два противоположных полюса магнита, их потянуло друг к другу, и Ваня не заметил, как их губы слились в поцелуе. – Ваня, – отец попробовал остановиться, но его рука уже тяжело лежала на затылке Вани, не притягивая, не отталкивая, а язык коснулся приоткрытых губ. Удачно попал – огладил чувствительную кромку слизистой, и Ваня застонал, цепляясь за плечи, притягивая его ближе. Когда его настойчивый язык скользнул внутрь, Ваня понял, что значит блаженство. Он чувствовал, как чужой язык проходится по его собственному, как оглаживает щеку, щекочуще гладит за верхними зубами. Такое мягкое тепло, сначала легкое, потом все более уверенное, настойчивое, и вкус крепкого кофе во рту. Только бы не думать, ни о чем не думать, позволить себе это одно короткое мгновение, чтобы насладиться нежным исследованием, посасыванием, горьковатым дыханием. Возбуждение накатывало медленно и тягуче, как густой мед. – Мальчик мой, – щекочуще выдохнул отец в его губы. – Что мы делаем? И словно отвечая на свой собственный вопрос, он запустил руку в спортивки Вани и огладил каменно-твердый член. – Мой хороший, – выдохнул отец, покрывая поцелуями шею Вани. – Такой твердый, мальчик мой. Жарко. Безумно жарко, да и все происходящее – чистое сумасшествие. Но хотелось ближе, кожа к коже, и Ваня позволил отцу стянуть с него штаны, переступил с ноги на ногу, чтобы избавиться от мешающейся ткани и толкнулся текущим стояком в его кулак. – Пожалуйста, – выдохнул он, снова цепляясь в его плечи. – Пожалуйста… И тот задвигал рукой, продолжая выцеловывать его шею. А Ване хотелось большего. Отгоняя мысли, которыми он озаботится позже, Ваня вцепился в волосы отца, заставляя того оторваться от его шеи, и вместо этого призывно приоткрыл рот, вовлекая отца в горячий поцелуй. Знакомые ласки – щекочущее посасывание языка, крепкий кулак на члене – отозвались острым возбуждением, и Ваня, простонав в рот отца, кончил. Яркий сильный оргазм прошелся судорогой по телу, взорвался сладким облегчением, и Ваня даже представить себе не мог, что так бывает. Что так и должно быть, когда ты с тем, кого хочешь. Он тяжело дышал, позволяя отцу стереть сперму с его опавшего члена, и хотел было положить ладонь на его стояк, когда из коридора раздалось: – Что происходит?! Высокий истеричный визг резанул по нервам, и Ваня поморщился, а потом страх, леденящий кровь ужас, окатил его с головы до ног. Мама в коридоре кричала так, будто кого-то убивают. Режут заживо, а может, она так себя и чувствовала, глядя на своего мужа, полностью одетого, который стоит перед полуобнаженным сыном и смотрит на его висячий член. – Ты чудовище! – кричала мама. – Монстр! А у Вани хватило мозгов натянуть штаны, пока мама все визжала-кричала–осыпала отца проклятьями, потом хлопок входной двери, и они остались в неуютной тишине кухни. Внезапно отец, словно подкошенный, упал на колени и, обняв Ваню, прижался своей тяжелой головой к его животу. – Ванюша, прошу тебя. Скажи маме, что ничего не было! Мысли роились где-то на периферии, жужжали, гудели, и Ваня только отстраненно отмахивался от них. Потом подумает. Может, перед сном, в безопасности своей комнаты. А отец крепче обнял его. – Прошу тебя, сыночек! И Ваня накрыл темную макушку отца своей ладонью. Провел, погладил. «Такие жесткие. Неужели и у меня будут такие же, как у отца? Отец. Я с отцом…» Запрокинув голову, Ваня беззвучно закричал.