Я не вернусь

– Ва-аня! А ну, подойди сюда! Ваня вздрогнул и спешно сдернул куртку. Сейчас бы в душ – на улице потеплело, и в теплой зимней куртке он, казалось, насквозь пропотел, пропарился, но в голосе мамы отчетливо слышалось недовольство, и Ваня пошел прямиком на кухню. – Что? – слишком резко спросил он. Мама развернулась и так на него посмотрела, что перед глазами Вани встали все его прегрешения: он на коленях отца; он, подставляющий приоткрытые губы в надежде на ласку; он неумело и опасливо массирующий отца через тонкую ткань треников. Нервно сглотнув, Ваня скрестил руки на груди, закрываясь. – Скажи на милость, почему мне звонит Артур Леонидович? А у Вани от сердца отлегло. Артур Леонидович – руководитель их астрономического кружка, а звонил он явно потому, что Ваня ходить перестал, а деньги, что мама давала заплатить за занятия, откладывал к деньгам за подработки. – Я, – Ваня покусал губы, сильнее скрещивая руки, чтобы удержаться от искушения искусать пальцы в кровь. – Я… Серьезное лицо матери с поджатыми тонкими губами просветлело, да и вся она словно потеплела. – Ох, Ванечка, – вздохнула она и подошла ближе, чтобы обнять сына. А между их телами его костлявые скрещенные на груди руки словно щит. – Дело молодое, понимаю. Хочется с Лизонькой побольше времени проводить, но нельзя же запускать учебу? А Ване хотелось смеяться – нервно, истерично. Знала бы мать, что с недавних пор он даже коснуться Лизы не мог – сразу внутри все кричало об измене. Внутрь себя заглядывать было страшно, и Ваня постарался не думать о том, кому он боялся изменить. – Ванечка, – мама немного отстранилась, но все еще обнимала его за плечи. – Лиза – хорошая девочка, но нужно о будущем думать. Ваня кивнул, но мама не отпускала: – И не забудь, что нужно пользоваться защитой. Покраснев, Ваня отступил. – Ма-ам, – смущенно выдохнул он, но мама, сама того не осознавая, решила его добить и бросила: – Я попросила папу, чтобы поговорил с тобой. Рассказал тебе, как правильно подбирать презервативы и надевать их. Словно в лицо кислотой плеснули, стало до ужаса больно, и жарко, и стыдно, а перед глазами обрывки сладкого греха, которому они предавались: Ваня извивается, стонет, и его небольшой член течет в умелых руках отца. Покрываясь пятнами бордового болезненного румянца, Ваня качнул головой и бросился в ванную. – Не нужно стесняться, Ванечка, – раздалось через дверь. – Вы же оба мальчики. Склонившись над раковиной, Ваня плеснул себе в лицо холодной водой.

***

Один дома. Такое прекрасное чувство легкости, особенно когда из приоткрытого окна тепло пахнет весной и скорой свободой. Еще немного, и каникулы, и кажется, что весь мир радуется вместе с ним. За окном весело щебетали птицы, и легкий ветерок нес тонкий запах цветущей у окна сирени. Ваня лежал на диване в родительской комнате, где был большой телевизор, и смотрел стенд-апы. Иногда смешно, иногда не очень, но так легко на душе, словно ни забот, ни проблем по учебе, ни обид Лизы, ничего. Только предвкушение сладкой свободы и радость от теплого весеннего денька. – Прохлаждаешься? Ну-ну. Вздрогнув, Ваня обернулся – в дверях комнаты стоял отец. – А ты чего не на работе? – озадаченно спросил он. Тот осклабился. – А вот решил проверить, чем ты после школы занимаешься. А ты бездельничаешь, да? И Ваня не мог разобрать, говорит отец серьезно или подтрунивает над ним. Вроде совсем недавно улыбался, а сейчас взгляд напряженный, и голос низко рокочет, как горная река, до которой еще километры по лесу брести. Ваня приподнялся на локте и сел, поднимая взгляд на отца. – Я хотел немного отдохнуть после школы, – испуганно и торопливо объяснился Ваня. – Сейчас пойду уроки делать. Отец ничего не ответил – он прошел в комнату и остановился около дивана. Чтобы посмотреть на отца, Ване пришлось запрокинуть голову до боли в шее. – Нужно тебя наказать, – низким голосом проговорил отец, и Ване стало страшно. Не отрывая глаз от отца, он вжался в спинку дивана. Тот долго смотрел на него, танцуя взглядом от широко распахнутых зеленых глаз до приоткрытых влажных губ, а потом уголок рта отца дернулся, тот выдохнул смешок. – Ты что, – начал он, усаживаясь рядом с Ваней, – испугался? Ваня смутился, стыдясь своей глупости, своего беспричинного страха, но слов оправдания не нашел, да и не понадобились они, потому что отец протянул руку и, накрыв ладонью щеку Вани, подушечкой большого пальца огладил его влажную подрагивающую губу. Он чуть оттянул ее и провел уже по влажной слизистой, и Ваня вздрогнул – удовольствие настолько острое, словно по оголенной головке провели. – Давай попробуем, – предложил отец и хлопнул себя по коленям. – Вдруг понравится? Нерешительно глянув на обтянутые трениками мышцы, Ваня перевел взгляд на отца. – А если нет? – плохо скрывая страх, спросил он. – А нет так нет, – спокойно ответил отец. – Просто попробуем, – продолжил уговаривать он. – Если не понравится, займемся чем-то другим. И Ваня решился. Хоть все еще свежи воспоминания о злых ударах ремнем и жгучей боли, что тот вызвал, Ваня рискнул. Другое ему нравилось: нравилось целоваться, и ласки были приятны, может, и наказания придутся по вкусу? Сделав глубокий вдох, он улегся поперек колен отца и приготовился терпеть. – Заголяйся, бездельник, – грубо сказал отец, и Ваня, вздрогнув, приподнял бедра и приспустил штаны, оголяя белый нетронутый загаром зад. Отец огладил его, и Ваня против воли напрягся – кожа на ладони была грубой, сухой с шершавыми мозолями от руля, но отец гладил легко, осторожно, и в этот момент не верилось, что тот причинит боль. Шлепок, и Ваня вздрогнул, выдыхая со свистом сквозь сжатые зубы. Еще один, снова. Он чувствовал, как горячо стало коже, как начало легко зудеть, словно долго сидел на твердом стуле, и теперь зад хотелось потереть, снять лишнюю ненужную боль. Не нравилось Ване. Ни удовольствия, ни возбуждения, только легкая навязчивая боль и частые шлепки, все сильнее и сильнее. Он слышал, каким тяжелым стало дыхание отца, чувствовал, как твердо в его паху; остро запахло мужским возбуждением. – Хватит! – к удивлению для самого себя воскликнул Ваня и тут же застыл, когда ладонь отца, шершавая и грубая, тяжело легла на его ягодицы. – Не понравилось? – спросил он и огладил горящий зад. Ваня потянул носом и покачал головой. – Нет, – выдохнул он, понимая, что разочаровывает отца. – Жаль, – отозвался отец, но хоть сожаление и слышалось в его голосе, тон был легким. Он помог Ване встать и перед тем, как натянуть приспущенные штаны, прижался коротким поцелуем к разгоряченным ягодицам. Прохладное прикосновение подарило короткое, но такое нужно облегчение. – М-м, – протянул он. – Горяченькая попка. Ваня вспыхнул, а отец огладил его ягодицы и осторожно натянул спортивки, чтобы лишний раз не потревожить кожу. Сам же отец откинулся на спинку дивана и, широко расставив ноги, вытащил начавший твердеть член. Он тяжело шлепнулся о массивное бедро отца и блеснул смазкой. – Не знаю, что с этим теперь делать, – протянул отец, и взгляд его такой масляный, завлекающий. Голодно сглотнув, Ваня с готовностью опустился на колени и устроился между широко разведенными ногами отца. От него сильно и пряно пахло возбуждением, и хоть отвращения этот запах не вызывал, приятным он не был тоже. Не такой сладкий и волнующий, как исходил от Лизы, когда они долго целовались. С ней хотелось запустить руку в трусики, мокнуть палец в ее возбуждение и попробовать его на вкус. Сейчас же Ваню волновало только одно – лишь бы на вкус оказалось терпимо, и его не стошнило в процессе. И Ваня подался вперед, осторожно взял член в руку и направил его в рот. Если не дышать, то вкус соленый и горьковатый, но не дышать не получилось, и Ваня осторожно вдохнул и тут же почувствовал каждый оттенок, что заиграл на языке. Было остро и пряно, как-то по-животному сильно и одуряюще. Отец в душе не был, и запах такой тяжелый, что Ваня постарался скорее убрать его, слизывая смазку с головки и погружая член в рот. И тогда все отошло на второй план. Он никогда не испытывал ничего подобного в своей жизни – чистое наслаждение ощущать, как тяжело член лежит на языке, щекочет чуть ли не до предела растянутые губы, толкается в щеку. – Нгх-ммм, – Ваня не сдержал стон и часто-часто задвигал головой, чтобы снова поймать это щекочуще-немеющее чувство, от которого темнело перед глазами. Он хватался за спущенные треники отца, цеплялся за его бедра и все глубже и глубже принимал член, пытаясь расслабиться. Крупная головка толкнулась в горло, и тогда Ваня замер, переживая приближающийся спазм. Прошло. Отдышавшись, Ваня снова задвигал головой, когда тяжелая ладонь накрыла его макушку – легкая ласка быстро превратилась в уверенную хватку, с которой отец направлял его голову, задавая темп. – Какой умелый рот. Сосешь, как профессиональная блядь. Ване было так хорошо, что слова отца дошли до него не сразу. А когда он их наконец услышал, те, словно в насмешку, эхом повторялись в ушах. «Блядь-блядь-блядь». Понимал Ваня, что сказано это было, чтобы распалить и его, и себя, почему тогда так противно стало? Но отец погладил его по голове, ласковым прикосновением стирая осадок от своих грубых слов, и Ваня снова отдался щекотному удовольствию. Рука отца соскользнула с его макушки и накрыла щеку Вани, другой рукой отец придержал его – подался назад и с силой толкнулся в щеку. – Как же охуительно! – выдохнул отец. – Ротик такой бархатный, велюровый. Ваня простонал, и отец, резко выдохнув, рыкнул и с силой натянул Ваню на свой член. Горло сомкнулось вокруг его плоти, и отец с низким стоном кончил, изливаясь внутрь. В то же мгновение вкус отца с новой силой взорвался во рту, и Ваню затошнило. Он спешно отстранился и прижал холодную ладонь к припухшим губам. – Хорошо сосешь, – грубая похвала отрезвила. – Надо только потренироваться глотать. На языке горчила обида и сперма отца, но времени прочувствовать и осознать резкие слова отец не дал – он уже натянул спортивки, оправился и потянул Ваню на себя. – Иди ко мне, – мягко позвал он. – Дай мне тебя потрогать. Ваня кончил в объятьях отца – с его языком во рту и его рукой во влажных штанах.

***

Ваня мешал солянку, вылавливая кусочки мяса, которых ему совершенно не хотелось. Охотничьи колбаски – раз. Ветчина – два. Кусочки говядины – три. Копченое мясо – четыре. Кубики вареной колбасы – пять. Пять видов мяса, все как любит он. А борщ, который обожал Ваня, мама уже давно не варила. – Ванечка, я иду вечером с тетей Таней в театр. Скажешь отцу? Ваня поднял голову и нахмурился. Первая мысль, короткая, но с этим такая пугающая: «Сказать кому?» И только потом до Вани дошло. Отец. Человек, которому он отсасывает, каждый раз, что они остаются вдвоем. Его папа. Мрачно кивнув, Ваня помешал суп и, набрав немного бульона, попробовал. Жирно, и вкус такой сложный, непонятный. Ваню замутило, и он отодвинул миску, отщипывая кусочек от ломтика батона. – Я говорила ему, что в шесть иду в театр. Но ты же знаешь, какой он… Ничего в голове не держится. Весь в работе. Мама мягко рассмеялась и, забрав миску, поставила перед Ваней тарелку винегрета. – Не нравится солянка? – немного обиженно спросила она, но оправданий слушать не стала – отмахнулась просто. – Ну ладно, но хоть салатика покушай. Надо кушать, Ванечка, ты же растешь… Не чувствуя вкус, Ваня принялся за салат. Все у отца в голове отлично держалось. Помнил он прекрасно, когда уходит мама, и ровно в шесть стоял на пороге Ваниной комнаты, в его руке небольшой пакет, из которого виднелась художественно измятая шуршащая бумага. – Это тебе, – сказал отец, протягивая пакет. Ваня удивленно глянул на подарок и неуверенно потянулся, чтобы взять его из рук отца. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Ваню обожгло – такой горячей была его грубая кожа. – А что за повод? – спросил Ваня, заглядывая внутрь, только ни ответа, ни рева мотора от мотоцикла, что пронесся по улице, ни приглушенного гомона чужих голосов он не услышал, потому что внутри была бархатная коробочка. Знал Ваня, что это значит, и даже мечтал, как в будущем подарит что-то особенное Лизе, но никогда даже в самых смелых фантазиях никто не дарил украшений ему. У Вани не сразу получилось открыть футляр. Подрагивающие влажные пальцы не слушались: бархатная обивка липла к подушечкам пальцев – коробочка не поддавалась. Наконец получилось подцепить крышку ногтем. Мгновение, и Ваня резко выдохнул. На темно-синем бархате золотом блестела цепочка с небольшим кулоном в виде буквы «В». В как Ваня? Или Владимир? Ваня облизал сухие губы, а отец незаметно оказался за спиной и мягко предложил: – Давай помогу застегнуть. И Ваня замер, позволяя отцу помочь с застежкой. Цепочка оплела шею – сначала тесно, словно ошейник, потом, когда отец справился с замочком, дала слабину, и груди холодно коснулся кулон. Борясь с эмоциями, Ваня накрыл его рукой, согревая золото теплом своей кожи. И буковка «В» как Владимир. Володя. Володя обнял его сзади, и Ваня, оставаясь в жарком кольце его объятий, развернулся к нему лицом и прижался к его твердым и таким желанным губам.