Я не вернусь

Эйфория от самого первого секса, от рвущейся из груди, раскалывающей ребра любви прошла на следующий день, когда Ваня проснулся, и его охватило неприятное чувство новой, совершенно непривычной, ненормальной боли. Болело сзади, словно его и дальше продолжал растягивать крупный член Володи, но этим неприятным жжением все не ограничивалось. Болью тянуло изнутри, и Ваня боялся, что они повредили какие-то органы. Сгорая от стыда и нежелания вспоминать, он все равно видел окончание вчерашнего дня. Как отстранился Володя, выскальзывая из его растянутой, пульсирующей болью, которую Ваня тогда не чувствовал, дырки. И Ваня глянул на его мягкий член и понял, что лучше бы не смотрел. Презерватив был весь покрыт вспененной желтоватой смазкой с розовыми вкраплениями то тут, то там. Это была кровь. Явно кровь. И все утро Ваня ходил в туалет и прижимал туалетную бумагу к горящему отверстию. Крови не было, но почему тогда так тянуло? Ощущение, словно он проглотил гирю, и та упала куда-то внутрь, сдавливая, расплющивая все внутренности. Зад бесконечно жгло, и Ваня не знал, что ему сделать, чтобы облегчить боль. На душе было противно. Словно его… Он силой воли не стал додумывать эту мысль, которая ни к чему хорошему не привела бы. Он парень, взрослый парень, и это было его взвешенное решение. Незачем расстраиваться из-за того, чего сам хотел. И Ваня постарался не зацикливаться на боли, надеясь, что ничего непоправимого не случилось. Самым большим страхом было, что придется идти к врачу. К какому – Ваня не знал. Просить отца узнать? А если и он не в курсе. Тогда – Ваня мучительно покраснел – нужно будет просить мать, наворачивая очередной виток лжи. Но дни шли, и боль постепенно стихала, словно стекая вниз. Дольше всего ныло растянутое отверстие. Ваня понимал, что есть и мази, и, наверное, какие-то болеутоляющие гели, но он не знал, какие именно, а даже, если и посмотрел бы в интернете, лучше умереть, чем пойти в аптеку и попросить о таком. Саднящая боль со временем превратилось в жжение, потом в неприятный зуд, и со временем все сошло на нет. Жаркий май перешел в раскаленный июнь. Оценки оставляли желать лучшего, но отцу до этого не было дела: почти каждый день Ваня, у которого все еще болело сзади, старательно сосал. Сосал, стоя на коленях. Нависая над отцом, сосал. Сосал в машине, сосал в уединенных местах на природе. Сосал до постоянно опухших губ, до порванных уголков рта сосал. И ничего лучше быть не могло. Очередной день летних каникул начинался просто замечательно. Ваня встал пораньше, надеясь застать Володю одного и сладко и со вкусом распробовать его утренний стояк, но неожиданно на кухне оказалась мама. Она собирала себе обед на работу и особенно не торопилась. – А ты чего не на работе? – спросил Ваня, протискиваясь между Володей и холодильником. Вместо того чтобы дать ему пройти, тот, наоборот, распрямился и украдкой коснулся его ягодиц. Ваня бросил на него короткий взгляд – тот же масляно улыбнулся. – А Сан Саныч в командировке, вот мы в пляс и пустились, – рассмеялась мама, засыпая в стеклянный судочек творог. Ваня же вытащил из холодильника бутылку клубничного йогурта. – Будешь бутеры, Вань? – внезапно спросил Володя. – Садись, я тебе чая заварю. Плюхнувшись на свою табуретку, Ваня улыбнулся. Приятно было, что Володя запомнил, что он любит чай, а кофе не пьет. Но сейчас, в такую жару горячего совсем не хотелось, и Ваня покачал головой. – Жарко, – объяснил он и попросил: – Дай миску, пожалуйста. В горошек. Володя протянул ему белую миску в разноцветный горошек, которую они с мамой купили в строительном гипермаркете. Из такой веселой миски и есть веселее, и Ваня в предвкушении вкусного завтрака щедро плеснул йогурта и засыпал туда мюсли с шоколадными каплями и кусочками маршмеллоу. Володя хмыкнул. – И что это за завтрак? – с усмешкой спросил он. – Ни мяса, ни яиц. Девчоночий какой-то. По лицу прошла нервная судорога: Ваня помрачнел и опустил взгляд в миску. На розоватой поверхности йогурта расплывались темные пятна, где плавился шоколад. Отец неловко откашлялся – понял, наверное, что зря это сказал. Неуютное мгновение они разделили на двоих; мать же ничего не заметила: закончила со своим обедом и, звонко чмокнув Ваню в темную макушку, села между сыном и мужем. Она улыбалась и переводила веселый взгляд с одного нахмуренного растроенного лица на другое такое же нахмуренное, но виноватое. – Чего скуксились? – и тут же таинственно добавила: – А у меня для вас хорошие новости! Отец шумно втянул чай, а Ваня помешал йогурт ложкой: цвет получился неприятный, грязный и какой-то неаппетитный. И настроения не было. Даже если мать сейчас уйдет, нужно и самому куда-то деться. Под любым предлогом. Сосать совершенно не хотелось. «По-девчоночьи сосать», – мстительно подумал Ваня, раздавливая ложкой маршмеллоу. – Светочка Давидовна из кадров записала нас на домик у озера. Там очередь, конечно, но я ей рассказала о нашем воссоединении, и Тамара Эдуардовна заболела, вот меня и поставили на освободившееся местечко. Мама была такой счастливой, когда рассказывала о поездке, а Ваня только уныло мешал свой йогурт. Зачерпнув немного, он сунул ложку в рот: клубнично и освежает, от чего же на душе так гадко? – Отличная идея, – пробасил отец. На его тарелке только крошки и масляное пятно. – И когда выдвигаемся? – А уже в эту пятницу, – с улыбкой ответила мать. – Сможешь же? – Чего не смочь? Смогу, конечно. И Ваньке полезно будет – позагорать, покупаться. Вздрогнув, Ваня поднял взгляд и увидел, что отец смотрит ему в глаза. В глубине таких же зеленых глаз Ване виделось раскаяние, и он попытался выдавить из себя улыбку: та вышла кривой. Отец улыбнулся в ответ: вроде бы и помирились, а неприятное чувство внутри без конца шевелилось, от чего Ваню подташнивало. Он постарался побыстрее закинуть в себя йогурт с размокшим маршмеллоу и выбежал вслед за мамой, крикнув то ли отцу, то ли в никуда, что ему нужно в библиотеку подготовить реферат для кружка. Для кружка, который он бросил посещать два месяца назад. Сначала собирал деньги, чтобы съехать. Потом каждый день превратился в поцелуи украдкой, незаметные поглаживания, горячие отсосы, когда никто не видит. А деньги Ваня откладывал, чтобы подарить своему любовнику что-то весомое. Что напоминало бы ему о Ване, так же, как и кулон с золотой буквой «В» напоминал Ване о первой любви, о первой близости, хоть болезненной, но такой, что хотелось повторить.

***

♫Мы едем, едем, едем, В далекие края♫ Мама счастливо пела, поглядывая по сторонам. Надсадно гудел кондиционер, и мама опустила стекло, подставляя лицо сухому теплому ветру. Ване сзади было полегче. Его протягивало небольшим сквознячком, да и солнце в лобовое било гораздо сильнее. ♫Хорошие соседи, Счастливые друзья♫ Ей вторил отец, и Ване вспоминались те разы, когда они все вместе ездили на речку за город. Хорошо было, хоть получалось редко: мама работала, отец работал, а Ваня или в садике, или потом уже в школе. Редко получалось выбраться. Так и сегодня. Мама смогла отпроситься только на два часа раньше, и они сначала долго и уныло плелись в предсубботней пробке – весь город выехал на дачи, потом же, когда взяли поворот к домикам у озера, стало посвободнее. Справа зеленели поля, слева небольшой лесок. И свист ветра в приоткрытое окно, и шорох обгоняющих их машин. ♫Тра-та-та! Тра-та-та! Мы везем с собой Ванькá♫ Назвав его по имени, мама обернулась и весело подмигнула. – Ты как, сынок? – спросила она. – Не устал? – Нет, – покачал головой Ваня. И тогда мама просунула левую руку между сиденьями и ласково погладила его по колену. Радио зашипело, поймав станцию, и мама подалась вперед, чтобы его настроить. А в зеркале заднего вида Ваня встретился взглядом с Володей, и его обожгло. В зеленых глазах был жар, страсть и обещание горячего секса. Ваня неосознанно накрыл рукой рюкзак, в глубине которого была спрятана смазка и две пачки прочных презервативов для анала. – Ох, как хорошо! – восхищалась мама, рассматривая домик. Небольшой деревянный сруб. На первом этаже гостиная с русской печкой, небольшой кухней и верандой. На втором этаже две комнаты. Внутри туалет и ванна. На улице летний душ. Свой собственный выход к озеру с лодкой на причале. – Смотри, Володенька, как красиво! Ваня поднялся, чтобы разложить вещи и замер на пороге. Действительно, так хорошо, спокойно. От скошенной крыши так уютно-уютно, а нагретое за день дерево одуряюще, по-летнему пахло. Бросив рюкзак, Ваня подошел к окну и, распахнув ставни, высунулся по пояс, подставляя разгоряченное лицо под прохладный ветерок. Вид открывался потрясающий! Озеро блестело, сверкало оранжевым на фоне заходящего солнца; из летней веранды тянуло дымком. Отец, наверное, готовил замаринованное мамой мясо. И действительно, аппетитно запахло мяском и луком, и Ваня голодно сглотнул. Оставив окно открытым, он сбежал вниз – мама накрывала стол на летней веранде. – Сходи поплавай, Жар-птица моя, – мягко сказала она и, проходя мимо с миской салата, погладила Ваню по руке. А Ваню тянуло к Володе. Он кивнул матери и вместо озера пошел к дымящемуся грилю. – Тебе помочь? – негромко спросил он, и его тут же обожгло огнем зеленых глаз. – Иди искупайся, – с улыбкой сказал он. – Потом поможешь. «Когда?» – хотел было спросить Ваня, но отец уже отвернулся к грилю. Втянув напоследок ароматный дымок, Ваня скинул обувь и направился к причалу. Зеленая свежая трава щекотала отвыкшие от открытой обуви ноги, свежий ветерок приятно охлаждал разгоряченную кожу. По доскам причала идти одно удовольствие – так тепло и приятно. И ветерок прохладный. Дойдя до края, Ваня уселся и коснулся пальцами темно-синей поверхности. Вода бодрила, просто на грани с холодной, но при этом так хотелось окунуться, что Ваня быстро, чтобы не передумать, скинул с себя одежду и, разбежавшись, нырнул. Кожу обожгло, и дыхание сперло. Словно легкие свернулись улиткой, в груди на мгновение стало тесно и больно, и сердце забилось чаще. Резкий гребок, блеск неба, к которому Ваня все ближе и ближе, и наконец-то вдох. На поверхности было легче. Закатное солнце ласково касалось лица, грело плечи, и Ваня с наслаждением поплыл навстречу янтарному диску, что неторопливо погружался в синеву озера. Он все оставил позади: и маму с салатами, и отца, что готовил для них мясо, свои страхи и мечты, то, что будет и чему не суждено сбыться. И Ваня с силой плыл вперед: в голове было пусто, и впервые за долгое время спокойно, но от солнца осталась лишь ярко-оранжевая скибка, что коркой апельсиновой дольки виднелась над свинцовой гладью, а потом и она пропала. В то же мгновение стало холодно. Поднялся ветер. Он коснулся влажного затылка и дрожью спустился по телу, превращаясь в судорогу, что свела левую ногу. Вздохнув, Ваня поплыл к берегу. Он выбрался на помост и бросился к сваленным в кучу вещам. Схватился за прохладную ткань, надеясь украсть хоть немного тепла. И распрямился, почувствовав щекочущий кожу взгляд. Тут же по телу прошла дрожь, и Ваня спешно оделся – вещи намокли и неприятно прилипли, а гриль вспыхнул столпом янтарных искр. Отец отложил щипцы и, развернувшись, подошел к маме, что наполняла бокалы вином. – Ванечка, давай недолго? Уже все готово. И Ваня уже у себя в комнате наскоро переоделся и, накинув худи, спустился вниз. Он замер, не дойдя каких-то пару шагов до стола. Остановился как вкопанный и во все глаза смотрел, как мама, залитая отблесками разноцветных фонариков, счастливо прижималась к отцу. В руках ее бокал красного вина, и отец, должно быть, тоже выпил. В обращенном к нему взгляде зеленых глаз горел огонь. И Ваню накрыла жуткая смесь чувств: и ревность, и злость, и ненависть к самому себе. Что за подонок, что за тварь будет ревновать отца к матери, злиться на их законную близость? Отвратительно. Словно почувствовав его ярость, мама, хохотнув, отлепилась от отца и, сделав крупный глоток вина, сказала: – Садись, Ванечка! Давай положу тебе мяска. Папа сделал ну так вкусно – просто пальчики оближешь! И Ваня ел нежное расходящееся на волокна мясо, хрустел салатом и маринованными огурчиками, забрасывал в рот маленькие помидорки-черри, не замечая всего этого. Он смотрел украдкой на обнимающихся родителей и кривился от отвратительно влажного звука их поцелуев. «Хоть бы дожить до конца…» Уже лежа на прохладных простынях, что медленно согревались от его тела, Ваня смотрел в мансардное окно. Его накрывало глубокое чернильное небо с разноцветными мерцающими звездами. Не бывает такого неба в городе – настоящее волшебство, и все равно на душе противно. И тяжело, и тоскливо, и хочется волком выть. На полную луну. В приоткрытое окно легкий ветерок нес запах свежей травы и влажной земли. Так пахнет перед дождем. «Странно, – подумал Ваня, закрывая глаза, – а ведь на небе ни облачка…» Скрипнула дверь, и Ваня резко распахнул глаза, вглядываясь в прореженную лунным светом полутьму. Дверь осторожно закрылась, скрипучий шаг, второй, потом тяжело просела кровать, и взгляд глаза в глаза, голодный, блестящий. – Ты что делаешь? – громким испуганным шепотом спросил Ваня. Ответом ему был мокрый поцелуй с терпким вкусом красного сухого вина. В другое время, в другом месте Ване бы бесконечно, до одури понравилось. Тяжелое горячее тело, что вдавливало его в матрац; вкусный язык, гладящий его изнутри, и запах, горячий и щекотный запах сильного мужского тела. Через стенку что-то скрипнуло, и Ваня весь застыл, напрягся и забился под отцом. Тот накрыл его рот своей горячей тяжелой ладонью и, опираясь на локоть, другой рукой стянул с Вани шорты. Пальцы влажно скользнули между ягодиц, затем отец пристроился и плавно вошел. Ваня выдохнул, и тогда отец ускорился, уже с силой вбиваясь в Ваню. Пальцы надавили на губы, заставляя приоткрыть рот, и скользнули внутрь, привычно поглаживая язык. А Ваня все никак не мог поймать волну. Он запрокинул голову и посмотрел на полную луну, что ярко-желтым, чуть ли не оранжевым светом изливалась на него с темно-синего неба. Ярко. Ваня зажмурился, но свет и сквозь сомкнутые веки его доставал, заливаясь под дрожащие ресницы. На короткое мгновение ему привиделось, что он, прищурившись, выглядывает из-под бахромы покрывала в его спальне.