Satana On My Skin

      Его обитель поистине являла собой воплощение роскоши, граничащей с китчем. Майс, словно хозяин положения, уверенно прошествовал вглубь дома, в то время как Киара, словно жалкая тень, едва поспевала за ним, ошеломленная непостижимым масштабом богатства, развернувшегося перед ее глазами. Господи, неужели у одного человека может быть столько денег?       Небрежным жестом бросив ее дешевый бомбер на кухонный стул, словно ненужную вещь, он жестом указал ей на диван. «Подожди здесь». Она опустилась на мягкую кожу, чувствуя себя инородным телом среди этого показного великолепия.       — Смотреть мерзко.       Она вновь потупила взор, вперившись взглядом в вытертый ковер. И вправду, вид ее был жалок. Пытаться соответствовать, глядя на неё, было подобно попыткам бабочки выстоять против урагана.       Майс опустился рядом с ней на диван, с равнодушным видом водрузив на свои колени аптечку с красным крестом. Достав оттуда иглу, нить и пузырек с перекисью водорода, он принялся за работу, словно она была не живым существом, а сломанной куклой. Протерев спиртом глубокий порез на ключице, она вымученно пискнула, едва сдержав стон. Кожа ее казалась такой тонкой, что она разрывалась. Пронзая иголкой кожу, он зашивал ее ключицу, а отчаявшись, она схватила его запястья, сжимая их до побеления костяшек, словно надеясь хоть как-то разделить с ним свою боль.       — Отпусти.              — Прости… — едва слышно прошептала она.       Она вытерпела молчаливое, бесцеремонное истязание, сцепив зубы. Рана ныла, зудела нестерпимо, но даже прикоснуться к ней было непозволительной роскошью. Закончив, Майс небрежно перевязал ее плечо и руку бинтом, достал из пачки сигарету и стал смотреть на неё, словно на диковинку.       Он долго и бесцеремонно разглядывал ее, словно она была экспонатом в музее, а не живым человеком. Оценивал, словно приценивался к безделушке на барахолке. Не выдержав его испытывающего взгляда, Киара вновь вжалась в диван, пряча взгляд от его всепроникающего взора. Наконец, откинувшись на спинку дивана, словно устав от ее ничтожности, он вальяжно вытянул свои длинные, словно у статуи, ноги.       — Можно вопрос? — вдруг прошептала она, и, словно снизошедши к ней, он удостоил ее коротким, безразличным кивком. — Ты… ты правда отпустишь меня только тогда, когда тебе надоест?       — Наверное.       — Но… — жалобно пролепетала она, словно надеялась услышать другой ответ.       — Киара, ты смышленная, — неожиданно мягко проговорил он, легко щелкнув ее по кончику носа, на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки. — Тихая и молчаливая. Мне такие нравятся, поэтому я не хочу оставлять тебя в покое.       — Но я же человек, — с отчаянием прошептала она, словно напоминая ему о том, что у нее есть чувства, есть душа.       — Что, хочешь, чтобы я тебе заплатил? — резко вскинулся он с дивана, обдав ее волной холода и превосходства, и своим внушительным ростом навис над ней, словно темная грозовая туча. — Думаешь, что ты стоишь этих денег? — почувствовав ее страх, он вновь опускается на диван, как ни в чем не бывало. Закурив сигарету, он достаёт из дорогого хьюмидора сигару. Закуривая, он подходит к шкафу.       — Нет, нет, нет! Что ты делаешь? — с ужасом пролепетала она, отчаянно замахав руками, словно отгоняя от себя невидимую угрозу.       — Возьми, — бесцеремонно бросил он, протягивая ей немыслимую сумму денег. От изумления она застыла на месте, словно пораженная молнией.       — Нет… нет, хватит, — пробормотала она, отводя взгляд.       — Возьми, — настаивал он, не терпя возражений.       Он буквально всучил ей эти пачки банкнот, с пренебрежением кинув их на колени, но она не сделала даже попытки их взять. Майс вновь откинулся на спинку дивана, погружаясь в созерцание, словно она была экзотической бабочкой, приколотой булавкой к его бесчувственному сердцу.       — Киара, ты помнишь, как мы познакомились? — вдруг весело хмыкнул Майс, и в его голосе прозвучали снисходительные нотки. — Ты была такая крошечная, — задорно жестикулируя, промурлыкал парень, словно вспоминая забавную историю.       На ее лице не дрогнул ни один мускул. Усталость и грусть, казалось, въелись в каждую его клеточку, словно печать проклятия. На нее было больно смотреть.       — Ну, что ты, ну улыбнись хотя бы, — легкомысленно бросил он, словно уговаривая ребенка.       — Почему тебе так весело? — прошептала она, не понимая его легкомыслия.       — Не знаю, — пожал плечами Майс. — А тебе почему не весело?       — Может быть, потому что меня чуть не убили? — огрызнулась она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки неповиновения. — И, вероятнее всего, теперь будут преследовать до самой смерти.       — Да ладно тебе, отвяжешься как-нибудь, — беспечно отмахнулся он, словно речь шла о надоедливой мухе, а не о ее жизни.       Киара смерила его полным ненависти взглядом. Неужели он даже не пошевелится, чтобы хоть как-то ей помочь, защитить, учитывая, что во всей этой передряге виноват именно он?       — Да почему ты не помогаешь мне?! — оттолкнувшись от дивана, она с трудом поднялась на ноги, едва не упав, и с яростью набросилась на него с упреками. Впервые за все время их знакомства она заговорила громким, звонким голосом, полным неподдельного гнева. — Если бы не ты, мне бы и помощь не понадобилась! Они же меня убьют, в конце концов! Тебе сложно помочь?!       — Воу-воу-воу, потише, чего кричишь? — изумился парень, и его обычно надменное выражение лица сменилось легкой растерянностью. Откинувшись на спинку дивана, он продолжал вальяжно восседать в своем экстравагантном черном костюме, словно наблюдал за представлением в театре. — Почему я должен тебе помогать?       — Потому что это все из-за тебя!       — Ну я же спас тебя сегодня. Разве этого недостаточно?       — Ах да, прости, забыла поблагодарить, за то, что на меня противно смотреть! Да если бы ты пришел хоть на минуту позже, то тебе пришлось бы любоваться уже на труп, — с сарказмом выплюнула она.       — Эй, а где спасибо? — нахмурился Майс, и его тон стал саркастично-расстроенным. — И вообще, больно ты разговорчивая стала. Мне не нравится.       Она гневно сжала губы, едва сдерживая поток возмущенных слов. Да как он смеет так издеваться? Неужели он совсем лишен эмпатии?       Внезапно, в тишине комнаты раздался смех. Не саркастичный, не наигранный — искренний, заразительный смех, словно звонкий ручей, прорвавшийся сквозь ледяную пустыню его души. Он что, действительно умеет смеяться? Киара опешила, окинув его взглядом, полным изумления, словно увидела нечто потустороннее, а не просто обыкновенного человека, испытывающего радость.       — Че у тебя с лицом? — сквозь смех еле проговорил парень, и в его голосе вновь прозвучали нотки насмешки. — Смерть увидела?       — Я… я просто удивлена, что ты умеешь смеяться, как все нормальные люди, — пробормотала она, приходя в себя.       Эта фраза, как ни странно, его позабавила.       — А кто я, по-твоему? — с притворным любопытством выгнул он бровь.       — Не знаю… — пожала плечами Киара, стараясь сохранять спокойствие. — Просто никогда не думала, что ты способен на искренние эмоции, — тихо закончила она, и в ее голосе проскользнула нотка грусти. — Ладно, мне уже пора домой.       — Нет.       — Да. Это не вопрос, — упрямо повторила она, твердо решив покинуть его обитель.       — Кто тебя там ждет? — вскинул он бровь, словно предлагая ей сыграть в игру.       Никто. Ее давно уже никто не ждал. Ни верных друзей, ни любящей семьи, ни близкого человека. В ее жизни царила беспросветная пустота. Единственным человеком, с которым она хоть как-то общалась, и то, с натяжкой, был он.       — Никто, — тихо призналась она.       — Тогда останься здесь, — внезапно предложил голубоглазый, и в его голосе прозвучала неприкрытая тоска. — Мне все равно скучно одному в этом склепе.       — А где же твои друзья? — не удержалась от колкого вопроса Киара.       — Достали они меня, — отмахнулся он, словно от назойливой мухи.       — Я не хочу здесь оставаться. Я хочу домой, к себе, — вновь заговорила она своим обычным, тихим голосом, стараясь скрыть под маской безразличия свой нарастающий страх.       — Что не так? — искренне удивился Сережа, словно не понимал причины ее нежелания.       — Я просто… ты пугаешь меня, — призналась она, и сердце ее ухнуло в пропасть, словно она совершила непоправимую ошибку. В глазах парня мелькнуло замешательство, сменившееся недоумением. Он, конечно, был устрашающим и строгим, но за все пять лет их знакомства он ни разу не поднял на нее руку. А если бы захотел — то сделал бы это в первую же минуту. С чего вдруг ей его бояться?       — Это даже обидно слышать, — притворно нахмурился парень, стараясь придать своему голосу шутливый оттенок. — Я тебя не трогаю, а ты меня, оказывается, боишься.       — Прости… — робко прошептала она, чувствуя себя виноватой.       — Проехали, — небрежно отмахнулся он, словно прощая ей непростительный грех. — Идем, — он резко поднялся с дивана, нарушая ее хрупкое равновесие, и направился к выходу.       Киара пребывала в состоянии замешательства, словно после внезапного шторма, когда хаос стих, оставив после себя лишь зыбкую тишину и смутное ощущение тревоги. Это был первый раз за долгое время, когда их общение вышло за рамки угроз и приказов, и она, словно заколдованная, не могла осознать произошедшего. Она и помыслить не могла, что в этом бесчувственном человеке таится целый спектр эмоций, а не только ледяная злость и всепоглощающее раздражение. Он даже несколько раз произнес ее имя… Звучит ли это предвестником чего-то светлого? Рождается ли хрупкая надежда, способная выжить в этой кромешной тьме? Она не знала, и эта неопределенность пьянила и пугала одновременно.       Сейчас он казался ей еще более загадочным и непредсказуемым, чем прежде. Его кажущаяся «человечность» лишь подчеркивала его инородность, словно мираж, обманчиво обещающий спасение в безводной пустыне. Даже сейчас, когда он, казалось, готов проявить хоть толику заботы, Киара не могла избавиться от ощущения, что он остается для нее чужим, опасным, словно затаившийся хищник, готовый в любой момент показать свои клыки. И, несмотря на все это, она не могла отрицать странную, почти болезненную привязанность, возникшую между ними за годы, полные страха и унижений. Её привязанность можно было описать лишь как «Стокгольмский синдром». Возможно, это было всего лишь отчаянное стремление к теплу в ледяной пустоте, в которой она существовала, но что-то в самой ее сущности сопротивлялось такому примитивному объяснению. Было в Майсе то, что тянуло её к нему, манило словно запретный плод, но не давало покоя.