pride kills.

пятнадцатое апреля. глаза скользят по стене. вспоминая то, что было, становится не по себе. да, это определенно то, чего не хотелось. нет, Антон не ссыкло, но боится, боится этих воспоминаний. он не этого хотел, и хоть это было не вчера, и не позавчера, всё равно этот день еще не так далеко, и не так далеко мысли о нём. зависть его погубила. он всегда чувствовал себя на втором плане. он — не Рома, по которому текут девчонки. у него не серые глаза, не тёмные волосы, не рост под два метра. он — это Антон, со светлыми волосами, с голубыми глазами и слепотой. в этом вся проблема. он снова не слышит музыку, не видит людей вокруг, зависает в мыслях и, кажется, хочет перевестись в другую школу. этот завистливый план давал в голове Антона лучшие исходы, дьявольские переспективы и улыбку. это всё была сомнительная ложь, она же Антона и загнала в угол, как кролика. сколько Антон себя помнит — всегда завидовал Роме. тот еще с класса пятого всем нравился, и может, если бы в классе девятом он бы не стал пользоваться своей живописной красотой, Антон бы и не повяз в грязной зависти. Антон ненавидит смотреться в зеркало — он видит ничтожное чмо, которое не заслужило того внимания и лести, которую получает Рома. Антон смотрит на него косо, выдавливает натянутую улыбку, и пожимает ему руку. Антон изображает дружелюбие, изредка кидая пассивно-агрессивные ответы, на которые Рома хмурится и молчит. Антон — дно сего мира, так он думает о себе, так он себя и приподносит. *** десятое апреля. обыденный день в школе. навязчивые голоса учителей и желание съебаться поскорее. Антон сжимает в руке карандаш и оглядывает класс. Ромы в нём нет, и спасибо на этом. Антон уже не раз замечает за собой, что главный его объект наблюдения в школе — это Рома. Антон итак знает это еще с класса седьмого, наверное, и из раза в раз теряет равновесие, зависая в собственных мыслях и фантазиях. — алё, Петров,— и шлепок по плечу заставляет прийти в себя, — ты в этой вселенной вообще? — а?— Антон поднимает глаза. осматривает фигуру, стоящую перед ним — Катя, собственной персоной, — а, да, всё норм,— и отмахивается рукой. он обманывает себя и других, потому что всё, на самом деле, не очень, — ты чего-то хотела? — ага,— она садится на парту, слегка покачивая бедром, — сегодня у Воробьёва с параллели вписка намечается. ты пойдёшь? Антон, насупив брови, сглатывает ком в горле. он не до конца анализирует сказанное приятельницей, но кивает. — а, ну… да, пойду. во сколько начинается? — к пяти,— и встает с парты, садясь рядом на стул, — но можно в любое время прийти, по любому все набухаются и до четырех утра там будут торчать,— и хихикает, держа руки сложенными на груди. — это точно…— слегка наигранно посмеивается в ответ, — да, я приду. адрес знаешь? — знаю,— и достает кусок листка с записью чёрной, плохо пишущей ручкой, — на, держи. — откуда?— спокойно взяв предложенное, рассматривает, читая данный адрес. — Дашка написала. ну, не суть, короче, это через две остановки от ларька. — да, я уже понял… ну, спасибо. я буду где-то… без половины? — я тебя лучше встречу, с тобой поеду, а то заблудишься еще,— и заливается тихим хохотом. — да иди ты нахуй,— и смеётся в ответ, на пару секунд задумываясь, будет ли на той вечеринке объект его душащей зависти. *** Антон пробивается неспеша сквозь толпы пьяных подростков. он только вышел с дальней комнаты, и направляется к выходу — покурить. смех чужой его раздражает, как и музыка. его в последнее время вообще всё раздражает, от гранатовой весны — до собственного голоса. он идет, чётко глядя вперёд и фокусируясь лишь на окружающей среде, как с толку его сбивает чужой силуэт. на нём лучи от тусклого света и вся ненависть, скопившееся в Антоне. он эту фигуру узнает издалека — изучил вдоль и поперек. стараясь остаться незамеченным, а может и, наоборот, обращающим на себя внимание, он нарочно задевает Рому плечом, проходя мимо. на пару капель ускоряет шаг, но не успевает и моргнуть, как его останавливают. — о, Антошкинс,— чужая рука хлопает его по плечу. этот голос бесит тем, что так красив, — как жизнь молодая? и он оборачивается, рассматривая одноклассника. неискренне улыбается — в этой улыбке весь яд и желчь. — нормально. твоя как? — да тоже ничего. тебя чё-то в школе не видно в последнее время. прогуливаешь? ебёт тебя? — ой, а ты, как будто, примерный ученик,— и недовольно усмехается, чего сквозь музыку не услышишь. устремляет взгляд то вправо, то снова переводит на Рому. ему бы побыстрее диалог этот закончить — гнев режет внутри всё глубже. — естественно, а по мне что, не видно?— и улыбается, да так счастливо, что втащить хочется. эта улыбка так глупа и красива. шикарные белые зубы… сука, он же тоже курит! почему у Антона не такие зубы? — с таким образом жизни, по-аккуратнее. а то как дружок твой будешь,— Антон указывает взглядом на Игоря. он лежит, раскумаренный, у дивана, кажется не видя никого и ничего. это единственное, чем Антон может попрекнуть Рому. потому что тот идеален. Петров разворачивается, уходя и больше не слыша ничего в спину от своей ненависти. потому что ненависть нахмурилась и, кажется, не совсем ожидала столь колючего замечания. и Антон, идя к выходу, слегка улыбается, хоть и далеко не счастлив. ему удалось хоть чем-то задеть Рому напрямую, что делает он крайне редко, потому что не чувствует себя уверенным перед ним. ведь тот всегда будет лучше. *** — че грустишь?— знакомая туша садится рядом, на холодный битон. Антон со вздохом, зажимая дымящуюся сигарету меж губ, достает еще одну из пачки, протягивая Кате. — да ничего. просто,— и пожимает плечами. — просто так, люди не грустят,— принимает бодро сигарету, подкуривая. выдыхает дым, зажимая ее между пальцев, — расскажи, что случилось? — блядь, ну,— душу снова рвёт, и молчать уже почти невыносимо. дыхание слегка спирает, — хуёво мне. — всмысле?— Катя хмурится. давно она такого не слышала, — чё случилось? опять родители? — да нет, они то понятно. я…— поджимает губы. ищет слова и так пристально смотрит в бетонные плиты внизу, словно те ему подскажут, — ненавижу себя,— и выдыхает тихо. — блядь, ну пиздец,— она вскидывает руками, — я думала, там что-то серьезное, а тут какое-то горе пятиклассницы,— и наклоняется вперёд, — чё ненавидишь то? — да нет, это не горе. ну, в плане, может и горе, но я просто…— и заикается. глаза закрывает, пытаясь перестать нести всю эту хуйню и сформулировать хотя-бы одно предложение в голове, — там другая причина. я завидую. Катя поднимает брови. не это она ожидала услышать. — кому? — Роме, блядь. и теперь она поднимает брови еще выше. она всегда знала, что Антон не сильно лаялен к Пятифанову, но не настолько. — чему там завидовать?— и усмехается удивлённо, — он же вообще ни о чём. — тогда почему на этого «ни о чём», все тёлки вешаются? — ты из-за тёлок, что-ли? — нет!— злиться начинает еще сильнее, потому что вся его зависть не из-за девчонок. далеко не из-за них, — я просто, блядь, жить нормально не могу из-за этого. я устал постоянно сравнивать себя с ним… просто я никому никогда так не нравился, как он нравится всем. и, сука, при этом, он ходит бухает, трахается направо-налево со всеми, как конь, друзья у него все наркоманы, но при этом…— и затыкается, думая, что уже хватит. ему стыдно об этом говорить, хоть и хочется. — во-оу…— Катя тянет слово, и отводит взгляд. ей впервые нечего сказать, а может, тут вообще не надо ничего отвечать. Антон поднимает взгляд. смотрит в одну точку, не отрываясь. прокручивает в голове собственные слова, а после думает над фразой «трахается со всеми, как конь». а действительно ли со всеми? может, и с ним будет не против? уголок рта слегка дёрнулся в ухмылке. в голове зарождается не самый честный план, но, может, именно он вылечит Антона от зависти.