pride kills.

солнце слепит. оно яркое, но угнетает сильнее, чем дождь и слякоть. хочется провалиться, скрыться. теперь давят и четыре стены тоже, а чай становится всё менее вкусным. — и чё делать будем? — Катя опирается тазом о подоконник, глядя на Антона выжидающе. тот усмехается невесело: — ты у меня спрашиваешь? — да. я не знаю всей ситуации так, как ты, — она присаживается напротив за стол, — мало-ли, ты мне что-то не договариваешь. — класс, я еще и пиздабол. — да не истери ты, я просто сказала. всякое бывает. и тишина снова. унылая и слишком громкая. в груди продолжает давить. это скользкое чувство, плавно бродящее с уголка в уголок. облизывает и стимулирует каждую частичку, нервирует. его хочется выблевать, но Антону даже нечего — он не ел, и о еде даже не думал. — слышишь, — начинает задумчиво Катя, привлекая внимание, — может, тебе просто ему обо всём рассказать? — о чём? — о том, что ты чувствуешь. расскажи, что ты его подставить хотел… что ты, типа, втрескался в него потом и признать это не можешь. короче, всё что на душе лежит рассказывай. — чтоб он на меня как на ебанутого смотреть начал? — если любит, то поймет, — и вновь отпивает из чашки, взгляд опуская куда то в угол. Антон хмурится. разве так можно? рассказывать такое? точно ли он его не разлюбит? и чашка чая громко опускается на стол, издавая хлопок. разлюбит и разлюбит, почему его это вообще должно волновать? — ты чё? — Катя округлёнными глазами всматривается в сжатую со злости челюсть и на секунду обезумевшие глаза. Антон смотрит в ответ. оглядывается коротко и сглатывает, когда щёки покрываются румянной неловкостью. — да так. — м-да, — вздыхает Смирнова, откусывая печеньку ещё раз. на столе завибрировал телефон, и он вместе с ним. Антон брови насупил. наклонился вперёд, взглянув на имя, высветевшееся на экране. — кто там? — Рома, — шипит сквозь зубы, взяв телефон в руки. — настойчивый. каждый день звонит небось? на это Антон лишь цыкает. проводит пальцем в сторону, прикладывая телефон к уху. — да? — привет, Тош, — по спине пробегают мурашки. Антона так называла только сестра, а из уст Пятифанова это звучит слишком сладко, — тебя чего в школе нет? — проспал. — а, понятно. поздно лёг, что-ли, совунья? «хи-хи» в трубку вырывается само по себе. если честно, Антон и сам не понял, сколько в этой усмешки искренности. — ага. а ты что, в школе? — да. но завтра меня, наверное, не будет. — всмысле? — Антон прикусывает губу, глядя в пол. в голове пролетает автоматически пару вариантов, почему его не будет, но он тут же потрясыыает головой, отбрасывая их куда подальше. — ну, завтра ведь пятница. расписание легкотня, нехрен мне там делать, — и смешок пускает. — а, ну… да, — и посмеивается в ответ. и снова тишина, только теперь в трубке. неловко. — ну, что-ж… до встречи, наверное? Антон молчит пару секунд. в груди дыхание застывает. он никогда не думал, что молчать о чём-то может быть так тяжело. — стой, — выдох, — давай встретимся сегодня вечером? нам надо серьезно поговорить. Катя замирает, смотрит на Антона удивленно и в улыбке приподнимает уголки губ. — а… да, без проблем. во сколько? — в восемь вечера. я приду к тебе. и Катины глаза округляются еще сильнее. — ко мне прям? ничего себе… ну, что-ж, восемь вечера… поздновато, но без проблем. в трубку прозвучал адрес. он отпечатался у Антона почти моментально, как только прозвучал. — хорошо. до встречи. и в телефоне гудки, оповещающие об окончании звонка. — чё, всё-таки решил рассказать? — да. какая разница, как отреагирует? — вздох. в голосе вздрогнула струна неуверенности, — если любит, то поймет. *** — ты русский сделал? — Игорь подёргивает ногой под партой. наклоняется к товарищу, заглядывая в его тетрадку. — нет, — отчеканивает в ответ Рома, закрывая рукой страницу от глаз Будаева. — чё пиздишь? — да блядь, сам делай. — ну я не понимаю, на, — и толкает Рому в плечо, — будь другом, дай списать. тот лишь фыркает. — нахуй иди. — жлобяра, на, — Бяша отводит взгляд. падает на спинку стула, вздыхая болезненно. — не ной. — не ною, на, — кончиком языка зубы «пересчитывает», молча поднимая взгляд с тетрадки на пустую доску, — кстати, — резко оживляется, поворачиваясь вновь к товарищу, — в субботу у Пасечниковой вписка, ты пойдёшь? — чё-то участились эти вписки. только ж три дня назад была у этого, блядь… Синицина. — не Синицина, а Воробьёва. — да похуй, и то и то птица. — ну бля, ладно. просто… она ж с одиннадцатого «Г». а у них там по понедельникам и вторником забито, пиздец. в понедельник восемь уроков, и классный час, а по вторникам пробные экзамены. Рома дослушивает, а после хмурит брови и вопросительно кивает: — и чё? — чё «и чё»? там у них с класса только три человека на прошлую вписку пришло, других то не отпустили, то сами не пошли из-за расписания. — короче, ясно, — Рома скрещивает пальцы за затылком. выдыхает и смотрит в потолок. он бы хотел забыть, что значит «вписка». туда идти не хочется, хочется одного — с головой залезть под чужое сердце. хотя, может, и он там будет? — я приду. — кайф, на, — Игорь улыбается в ответ. а Роме совсем не до улыбки. *** ноги болят, идти отказываются. словно умоляют остановиться, но Рома совсем не слушает. он решительно идёт в магазин, сверлит взглядом его дверь. дойдя, открывает. в кармане честно-накопленные сбережения, и их становится совсем не жаль, даже рассматривая цены на свечи, розы и вино. он не знает, какое любит Антон, но берёт белое-полусладкое. подороже, но полегче — мало-ли, Антон не пьет крепкое. но мысли сбивают с толку, как и страх увидеть вместо восхищения на чужом лице отвращение. поэтому, пальцы набирают в телефоне знакомый контакт, который Рома так сильно любит рассматривать. гудки. один-два-три. — ало? что случилось? — ало, привет, — Рома сглатывает. мнётся, в надежде всё сделать как можно более завуалировано, — слушай, Антон, а ты пьешь вино? — хоть с этой «завуалированностью» и есть проблемы. — пью, а что? — а я… — прикусывает губу, — просто спрашиваю, на всякий случай. а какое пьешь? — ну, розовое, белое, и полусладкое желательно. — ага, понял, спасибо, — и сбрасывает, улыбаясь. угадал. правда, сюрприз возможно испортил, но до субботы время есть, чтобы Антон забыл этот диалог. вино Рома берёт вместе со свечами. цветы решает купить уже послезавтра, как раз в день, когда приведёт Антона на крышу той высокой многоэтажки. — паспорт есть? Рома сглатывает. боком чувствует в кармане водительские права старшего брата, которые должен был ему отдать еще недели так две назад. — права подойдут? — ну, подойдут. Рома достаёт их, показывая. везёт иногда быть похожим на кого-то. женщина быстро промелькнула глазами, и вернулась к кассе. — ага. триста девятьсот. Рома кивает. достает несколько купюр, получая сдачу в десять рублей. забирает и уходит, с легкой улыбкой держа пакет в руках. *** — Антошка, — звучит изо двери, когда Катя заходит на кухню. судя по голосу, настроение у неё приподнятое, — как дела? — нормально. чё хочешь? — у Пасечниковой туса на хате пятнадцатого числа, — улыбка, — пойдёшь? — а Рома там будет? Катя насупила брови. смотрит непонимающе, разводя руками и даже перестав жевать печенье. — я откуда знаю? — значит не пойду. — травма уже, что-ли? — хихикает, пытаясь обстановку разбавить, но тут же замолкает, понимая, что лучше Антону от ее слов не станет, — да ладно, Петров, ты чего? всё ж нормально будет. — ты серьёзно? — он поднимает голову. в его глазах злости нет, простая безнадёжность, — я после… этого всего, ни слова о вписках воспринимать не могу, не то что бы аж пойти туда! — да ладно-ладно, не гони только. не хочешь — не иди. — спасибо за разрешение, — саркастично отчеканивает, кладя голову обратно на подушку, — мне, кстати, этот таракан звонил. — о, да? — она плюхается рядом с ним на кровать, — и чё говорил? Антон слегка задумывается, и с долей неуверенности произносит: — спрашивал, какое вино я люблю… — смотрит на Катю, видя некие подозрения и в ее взгляде, — странно, да? — не то, что странно. подозрительно, — усмешка, — может, хочет тебя на свидание ещё раз позвать? — не знаю. сегодня вряд-ли, да и он не приглашал меня, — и отворачивается обратно. взглядом пробегается по экрану. снова задумывается, а потом опять поворачивается к подруге, — блядь, а откуда у него вообще деньги? сначала на кафе, потом на вино. — ты дурак? от резкости, Антон даже удивленно глаза распахивает. — всмысле? — ему семнадцать лет, он сто пудов подрабатывает где-то. — ой, хуйню не неси. Рома и работа? серьёзно? — всё возможно. — ага, конечно, а я летать умею, прикинь? — да завали ты, — и локтём толкает в плечо, заставляя того хохотнуть. под локтем вибрирует. блядь, опять, что-ли? и снова имя «Рома» на экране, и Катя напрягается, когда видит это — ее напряжение несравнимо с тем, что происходит внутри Антона в этот момент. — настойчивый, — Екатерина откидывается на подушку. получает лишь закатанные глаза в ответ. Антон снова прижимает к уху телефон. не успевает и поздороваться, когда слышит чужой голос. — ало, привет еще раз, — тот дрогнул заметно, — извини, что так часто звоню, я тут спросить хотел… Антон материться одними лишь губами. нахуй ты извиняешься, амёба ты, блин, милая? сделай он это ещё раз — и Антон будет ловить своё сердце где-то на полу. — в субботу вписка у… договорить Рома не успевает, потому что Антон и слышать про эту вписку не хочет. — да, я знаю. и что? — ты пойдёшь? просто, хотел сюрприз тебе сделать. Антон слегка застывает. тянет гласные и поджимает губы. не знает, что ответить. ему интересно, что за сюрприз, но одновременно и знать не хочется — страшно. — пойду. сука, сука, блядь. — о, заебись, — Рома хихикает в трубку. очевидно, счастлив, и Антон покрывается румянцем стыда. он боится не хочет идти, а чувство вины будет алчно жрать внутри всё, что видит, если он скажет, что не придёт, — до завтра, — и снова скидывает. до какого завтра? разве, у них завтра что-то ещё? — ты же сказал, что не пойдешь, — Катя подает голос, принимая сидячее положение. — ну блядь, а что мне ещё ему сказать? — сказать, что не придёшь, — вздох, а после хмурый взгляд, — или ты ссышь туда идти? — чё? — да, точно! ты боишься. — да чё сразу «боишься»? просто не хочу. Катя с улыбкой кивает, мол «да-да, пизди побольше». в ее взгляде были именно эти слова, а во взгляде Антона не было ничего, кроме страха перед самим собой. — лучше сходи, — Смирнова всхлипнула носом, слегка ссутулившись, — может, всё наладится. *** в квартире пахнет сигаретами. мать, походу, опять утром закурила на кухне. Рома скидывает кроссовки с ног. проходит вглубь опрохладившегося коридора в прихожей. замок на кофте потягивает вниз, расстегивая молнию. осматривает собственную квартиру, как чужую. она пуста. на кухне фантомный запах крови с ужасом летает. он преследует Рому уже пятый год. тот смотрит на столешницу, на ее острый угол. там словно до сих пор бордовые пятна. Рома боится взглянуть на пол. там, в его голове, кровь окапала всё. линолеум как ночное небо, кровища — звёзды в нём, где белую медведицу ищут. Рома там нашёл только белую горячку отца, когда тот здесь убил товарища, и отсюда же уехал в больницу с пьяным гоневом, а из больницы — в отделение. во снах Пятифанов видит фигуру трупа. лицо дяди Лёши медленно бледнело, приобретая зеленоватый оттенок. глаза остекленели, а к губам прилила мягкая голубизна. над недвижущимся телом шатается отец. его кулак пьяно задрожит и ударит еще раз. стеклянные глаза не заметили сына, стоящего у порога. Рома не помнит, когда тот звал его по имени, а не уёбком или пидорасом. хотя, лично он всегда называл его, поджав губы, «папа». он потряс головой. блядство. в Роминой комнате пахнет усталостью и тяжёлым вздохом. он плюхается на кровать резко, несмотря на то, что та твёрдая и предвещает лишь болящую спину. тут душно. Рома вновь встает, выдыхая через рот и открывая окно. достает из кармана сигарету, прикуривает, и рассматривает влажную, горькую весну. днём не так холодно, и солнце даже светит. оно кажется куда ярче, чем пару недель назад, несмотря на то, что обстановка суше некуда. тут где-то витает запах горечи и тоски. прокуренного балкона и наполовину выпитой бутылки вина. точно. на кухне ведь есть запакованные бокалы. они там лет сто стоят, матери уже, наверное, не нужны. пригодятся. а может, и поцеловать его получится? правда, Антон не такой. крепость, чёрт возьми, неприступная. хотя, в туалете он целовался очень даже охотно. блядь. штаны в миг стали куда узже. под животом ноет, и тянет. Рома не привык к такому резкому желанию. у Антона красивые губы. они мягкие, розовенькие, с мягким оттенком персикового. Рома рассматривал их внимательно, прикусывая свои. он часто замечал на чужих губах вмятинки от верхних зубов. Антон, наверное, много нервничает, либо просто по привычке кусает. не раз он замечал, как тот вовсе сдирает оттуда сухую кожу зубами. не увлажняет, не облизывает, а так сразу и с ходу. Рома был бы не против увлажнять их сам. без зубов и боли. ласково, с язычком. очерчивая круги пальцами на мягком бедре. с любовью. шепча, как ярко бы хотел провести эту алую ночь. сука, еще теснее. по телу протекает жар. невыносимо стоять в кофте с длинным рукавом, и ее Рома отбрасывает куда подальше. с обнажённым торсом падает на кровать. она теперь кажется куда мягче. Рома чувствует Антона где-то на расстоянии. больше всего, он хотел бы посмотреть ему в глаза и сказать, как сильно-сильно любит. выговорить всё, что грузом приятным упало на душу и терзает по ночам. и, наконец, поцеловать. лишь поцеловал бы в жизни, потому что первого серьезного шага слегка остерегается, хоть и знает, что первым шагать придётся ему. в голове же, когда подушечки пальцев мягко касаются ткани намокших, от жара снизу, трусов, он представляет его тонкую талию и стройные бёдра. не то, чтобы он их видел, а вот талию в раздевалке помнит. он на нее обратил внимание почти сразу же, когда третьего сентября была их первая в новом учебном году физкультура, еще в классе так восьмом. — хочешь меня? звучит фантомно в голове. Рома закрывает глаза. Антон смотрит снизу вверх, сидя на кровати. строит глазки и аккуратно опускает голову вбок. — хочу, — Рома сглатывает, обхватывая рукой отвердевший член, — очень. не стесняется себе того вслух произнести. может, даже думает, что мог бы так в жизни, пусть и дрожат волнительно коленки. — заслужи меня. — да… — медленно проводит по члену вниз. раз-два-три, — я заслужу. — ну, давай, — Антон легонько улыбается. хихикает игриво и опускается спиной на кровать. раздвигает ноги, и смотрит, будто приглашает. четыре-пять-шесть. рука ускоряется, и Рома рвано выдыхает, сжимая рукой простынь. сука, да. — как… — вдох-выдох. стон, — как я могу тебя заслужить? — возбуди, — Антон пускает в воздух лёгкий смешок, — и я отдамся тебе полностью. — как скажешь, — брови складываются домиком. по лицу расплывается румянец. его рука плавно движется по чужой талии. она и вправду так тонка и красива наощупь. пуговица воротника Антона рубашки, что так и отпечаталась в тёмной голове, расстёгивается. семь-восемь-девять. челюсти сжимается, а ритм медленно приходит в себя. вот-вот, и оргазм бы настиг похотливый разум — он был уже близко, но подбирался к телу слишком быстро. нет, рано. так поспешно нельзя. последняя пуговица. она словно растворяется, ведь Рома расстёгивает ее дрожащими руками куда быстрее, чем те, что были до неё. касается рёбер. такие тонкие и хрупкие. с ними точно надо бережнее, как и со всем остальным. десять-одиннадцать-двенадцать. и снова рука набирает скорости, потому что мысли слишком медленно идут. Рома не берёт над ними контроль, точнее, теряет. не может ускорить, и наслаждается придуманным сюжетом в голове. наслаждается, понимая, что ещё чуть-чуть, и кончит. потому что, Антон смотрит слишком сладко. Антон чересчур нежно стонет от потирания сосков. он теряет контроль и над рукой, и над головой. та слишком быстрая, а фантазии — наоборот. секунда. две. три. тринадцать-четырнадцать-пятнадцать. тело охватывает жар и дрожь бёдра подёргиваются, а напряжение тихонько испаряется. Пятифанов и брюк с Антона снять не успел, а всё уже в сперме, мать твою. по кровавым жилам расплывается усталость и сонливость. глаза начали тихонько слипаться, но надо вытереться. ты был прекрасен, Антон, как и всегда. спасибо, господи, спасибо. *** на стол опускается бутылка коньяка. Антон смотрит непонимающе, и поднимает глаза на Катю. — это чё? — конина, — усмехается. — откуда взяла? тебе ж не продадут. — соседке цветы под подъездом помогла засадить, вот, муж её подогнал. она садится на диван. назад откидывается, и переводит взгляд на Петрова. — где у тебя тут рюмки? — в шкафчиках, — Антон поднимается. подходит к шкафам, доставая пару стопок. — чё, тоже будешь? — Катя мягко кивнула на вторую. — ну да. не в одно же рыло тебе бухать. — не рыло, а лицо. — скорее ебальник, — он ставит рюмки на стол. крышку бутылки проворачивает, да та опускается небрежно на стол. раз-два, и стопки уже заполнены. — закуси не будет? — я не закусываю, — Антон достаёт из холодильника бутылку воды, — не в моей привычке. — вот как, — вскидывает брови Екатерина, — а раньше закусывал. — так это когда было то? года два назад, а ты до сих пор помнишь. и та лишь смеётся, глядя на напиток в рюмках. берёт одну в руку и чокается с товарищем. по кухне расходится мимолётный «дзынь». — только не нажирайся. тебе сегодня к Роме. — помню, — вздох, — не нажрусь. *** вечереет. из комнаты слышится тихий храп. стены плывут, а ноги не слушаются. твою мать, ему же уже надо идти. пошатываясь, куртку берёт. натягивает, и пятится пьяно назад, воткнувшись в стену. усмехается, непонятно почему. пытается застегнуть, но в замок не попадает, потому, рукой махнув, сразу опускается к кроссовкам. падает. в затылке расплывается слабая боль, но на неё он не реагирует. с горем-пополам поднимается, и решительно, но лишь не очень трезво, обувается. выходит, спускается. ступеньки играют яркими красками, кажутся волнами. он одну пропускает — последнюю. и снова падает, но уже на бок. блядь, это было больно. Антон моргнуть не успевает — уже выходит из подъезда. слегка хмурит брови, вспоминая адрес. девятый подьезд, вроде, и пятая квартира. не там ли, где площадка детская стоит? вроде там. на улице уже ни одной живой души, лишь фонари горят мягким, тусклым светом. гул ветра и скрип покачивающихся качель. пьяный вздох. глазами Петров пробегается по многоэтажке. она же, да? рука, подёргиваясь, пытается пальцем попасть по цифре пять. и, походу, попадает, раз следующее, что припоминает Антон, это знакомый голос. — да? — Рома? — ноги ведут по сторонам, но Антон пытается держать равновесие. — да, я. — это Ант… — икает, прерываясь, — тон. — ты что, пьяный? — н…ет, — улыбается широко, — палёный. — ох, блядь, — в домофон звучит вздох, не предвещающий ничего радостного, — заходи. дверь открывается. снова блядские ступеньки, едва горящие лампочки и слово «хуй» толстым шрифтом на всю стену. дойдя до второго этажа, Антон слегка поднимает взгляд. дверь одной из квартир распахнута, а у порога стоит Рома, сложа руки на груди. осматривает и хмурится. злится. — приве-ет, — Антон улыбается, подходит к нему. руки закидывает на плечи. а почему его вообще должно ебать, что он себе накручивает, если и вправду влюблён? Рома, на самом деле, красивый до пизды. такой милый, когда смотрит недоуменно, да без уверенности излишней ладонями облепливает талию Петрова. алкоголь ударяет куда-то в голову — это целая черепно-мозговая. вместо крови, приливает к сердцу алкоголь. думает и чувствует коньяк внутри, вместо Антона, когда он целует чужие губы и падает на Рому всем телом. — эй… — Рома не против, но всё равно пытается отлипить от себя поддатого Петрова, что так желанно прижимается к нему и мычит в поцелуй, — стой, — и за плечи того хватает, отстраняя, — это неправильно. — всмыс…ле? — смотрит стеклянными глазами, насупив брови от внезапного отказа, — ты ж меня любишь. — ты в говно, Антон, — поджимает губы, — тебе надо спать. — не хочу, — вздыхает, — ну чё ты ломаешься? — Рома Антона не узнаёт, а потому поднимает удивлённо брови от таких слов, — я что, неприятно целуюсь? — да н-нет… — Рома слегка сглатывает, сводя ноги вместе. у него встал, но вместо члена думает голова, хоть глаза и потихоньку теряют контроль. — ну тогда трахни меня и всё, — и снова прижимается своей грудью к чужой, — ты же трахаешь всё подряд, а меня чё нет? — блядь, Антон. прекращай. — да с хуя-ли? я хочу тебя. — я тебе сказал, ты — бухой. иди спать. — да я наебнусь там, — и вновь удачно ноги в узел свернулись, заставив припасть Антона к стене плечом, — а может, вообще умру. — не неси хуйню, — Рома стягивает с чужих плеч пропахнувшую перегаром куртку, — у меня поспишь. Антон на это улыбается пьяно, и взглядом туманным так и кричит, что не против. Рома, видя это лицо, даже злиться уже не может — сил моральных на это нет, Петрову бы только умиляться, особенно такому пьяному и безобразному. Рома ему помогает разбуваться, а потом сам же его тащит к себе в комнату. Антон падает на кровать. даже не замечает, какая она твёрдая. — ну чё, давай? — что давать тебе? — ебаться давай. блядь, начинается. — Антон. Рома со вздохом ложится рядом. смотрит на покрасневшие глаза. — ну чё сразу «Антон»? я ж тебя люблю. в груди защемило. Рома по ночам мечтал эти слова услышать. словно забывает, что Антон пьян. сука, он так горячо выглядит, когда в таком состоянии, когда так улыбается и забавно выгибает спину. — ну, и чё молчишь? — я… — Рома поджимает губы. отводит взгляд. внутри свело, и дыхание спёрло. нет, он не сможет удержаться. поддаётся, припадая к чужим губам. игнорирует перегар и чувствует, как Антон закидывает ему руки на плечи снова. снова и снова эти блядские, сладкие прикосновения. причмокивающие звуки, тяжёлое дыхание. кровать слегка заскрипела от страсти, пылающей где-то внутри даже тут, среди пыли, грязи и холода. Антон доступ к себе открывает. позволяет стянуть с себя футболку и поцеловать еще раз. Рома пробирается языком куда-то внутрь, но теряется время от времени. он не девственник, но волнение и тяжесть внутри опрокидывает весь опыт, заставляя его руками блуждать где-попало. отрывается от сладкого рта, томным взглядом впивается в светлое личико. — я тебя тоже люблю, — и снова влажно чмокает, — больше жизни, — сжимает тонкую талию. видит игривую ухмылку на лице Петрова, и всё вокруг начинает плыть, — блядь… ты такой ахуенный. на это Антон не отвечает. губы отказываются работать. Рома попутно вспоминает, где лежит смазка, и опускается губами ниже, перейдя к шее. и только стоны из комнаты слышно спустя минут пятнадцать. слабые, но довольные. между сладкими «ах» слышится «да» и «Рома». Пятифанов с ума сходит, слыша своё имя. вбивается в тонкое тело, поднимая время от времени голову, чтобы взглянуть на покрасневшую от жара физиономию. по лбу стекает пот. как же хорошо, сука, да. Рома думал об этом часто, хоть и больше всего, всё-таки, представлял нежные объятия и прогулки у морей. но прогулки у морей не мешают оргазму. он припадает к мягким, слегка засохшим губам. целует, ускоряя темп ещё в два раза, потому что слышит, что Антону хорошо. А Антону заебись. Антон счастлив и пьян, беззаботен и ясен, как солнечный день. отпускает себя, сжимая простынь. не думает ни о завтра, ни о послезавтра, а когда оргазм настигает тело — перестаёт думать вовсе. — да, блядь! — звучит рваным стоном по комнате, — ещё… ещё! — и Рома слушается, делая пару толчков и растягивая чужую кульминацию. он вынимает, хоть сам и не кончил. пик настиг его лишь в голове, но если это Антон — ему будет достаточно. — я тебя люблю, — падая рядом, дышит. и переворачивается, руку опуская на чужую грудь. — я тебя тоже люблю, — голос Петрова звучит куда более трезво. хотя, будь он трезв, так бы не сказал. и глаза закрываются. опускаются веки, а душа успокаивается. через пару минут придётся всё равно встать за салфетками. но это через пару минут. в окно просачивается прохладный ветерок, окутывая обмякшие тела. в комнате аромат изящной похоти. Рома им наслаждается. наслаждается и блаженно вздыхает, поглаживая пальцем участок кожи рядом лежащего Петрова. всё хорошо. хотя-бы сейчас.