All the Young Dudes (ATYD)

Предупреждения автора: — курение, упоминание наркотиков. — сексуальность — Римус в этой главе о многом рассуждает, в основном о нейтральных вещах, связанных с половым созреванием, но некоторые моменты, которые касаются его сексуальности, более графичные, и кому-то может стать некомфортно. Чтобы помочь с этим не столкнуться, я выделила жирным шрифтом две фразы «К тому же, ему с головой хватало Сириуса» и «Это были очень утомительные три недели». Пропустите несколько абзацев, когда начнется первая фраза, и можно безопасно продолжать, когда начнется вторая.

So inviting — so enticing to play the part

I could play the wild mutation as a rock ‘n’ roll star I could do with the money (y’know that I could…)

I'm so wiped out with things as they are (y’know that I should…)

I'd send my photograph to my honey

and I'd come on like a regular superstar. David Bowie — Star

Суббота, 20 сентября, 1975 В течение следующих трех недель Римус сумел более-менее разобраться с новоприобретенными чувствами и даже наладил вполне рабочий распорядок дня. Раньше он бы просто всеми силами избегал Сириуса, прятался бы в библиотеке или в своих потайных уголках. Но уже давно он опытным путем выяснил, что такая стратегия по итогу оказывается безрезультатной, особенно если вы живете в одной комнате. К тому же он вырос и перестал помещаться в большинство своих укромных уголков. Так что Римус просто стараться держать себя в руках и, начав, обнаружил, что у него даже получается. И пусть это давалось не так уж и просто, но у него было так много других забот, которые здорово помогали отвлечься. Не считая обязанностей старосты, из-за которых он бегал туда-сюда по замку, следил за коридорами и ходил на общие встречи, этот год еще и был самым важным в плане учебы. Из-за приближающихся экзаменов учителя нагружали их кучей работы, а обстановка на уроках заметно переменилась. На трансфигурации они занимались маскировкой, на заклинаниях тренировались разоружать соперника, на зельеварении определяли яды и варили противоядия, на защите от темных искусств только и делали, что практиковали заклинания атаки и защиты. Их готовили к войне, и все это понимали. Уроки по уходу за магическими существами стали куда хуже. Профессор Кеттлберн оказался ворчливым и угрюмым старикашкой без половины конечностей и с повязкой на глазу. Он не приносил на уроки зверей, не рассказывал о своих приключениях и о встречах с различными тварями — вместо этого он любил подробно описывать, как получил каждую из своих многочисленных травм, и каждая история была отвратительней предыдущей. Римус старался найти в этом плюсы — зато ему не надо отвлекаться на Ферокса. На противного Кеттлберна он уж точно не западет. К тому же, ему с головой хватало Сириуса. Большую часть времени у него получалось в ответ на свои чувства просто улыбаться и притворяться, что ничего не происходит, но они все равно всплывали в самый неподходящий момент. Например, он мог просто читать — и вдруг вот оно. Или сидеть совершенно один в библиотеке и вдруг перед глазами всплывало какое-то воспоминание — и опять внутри все кипело и переворачивалось. После такого часто становилось жарко, руки дрожали, а сам Римус не мог вспомнить, что он вообще до этого делал. Если последние два года Джеймс, Мэри, Марлин, Питер и все, кто был замешан в этих поцелуйных делах, чувствовали что-то похожее, то Римус понятия не имел, как они вообще умудрялись учиться и вообще хоть что-то делать. У него было ощущение, что разум и тело постоянно находятся в состоянии войны. Он был не дурак и прекрасно понимал, что в таких вещах немного отстает от сверстников. Как-то летом, когда ему было тринадцать, Смотрительница вызвала его к себе и в очень расплывчатых выражениях поинтересовалась, что ему известно о так называемых «супружеских отношениях». Римус не очень-то понимал, что именно ему полагалось знать, и, чтобы не выставить себя дураком, сказал, что ему известно все. Смотрительница в ответ просто кивнула и впредь, если у него возникнут какие-то вопросы, посоветовала обращаться к мужчинам-воспитателям. Он, разумеется, никогда ни к кому не обращался. Еще местный священник как-то раз толковал о святости брака и греховности «потакания низменным побуждениям» — но Римусу было до того неловко, что он почти ничего не запомнил. Низменные побуждения. О таком он ни с кем не говорил всерьез, особенно с мальчишками. Можно было только шутить, поддразнивать друг друга на эту тему — это было безопасно. Но уж точно не задавать вопросы по-настоящему. Другие мародеры его опережали; уже давно, ближе к полнолунию, он по ночам улавливал запах их желания, слышал тихие, полные стыда моменты, когда они возились под простынями в темноте. Все это его просто смущало. Конечно, Римус тоже… конечно, и он, бывало…. Но это было рутиной, в этом было не больше страсти, чем в чистке зубов. Но начиная с лета все изменилось. Вдруг для него это стало словно бы важнее, чем-то срочным, необходимым. Как будто поцелуи с Грантом что-то в Римусе включили, открыли какой-то шлюз, откуда полились чувства. Теперь Римус редко мог думать о чем-то другом, был постоянно на взводе. В кои-то веки он был даже рад, что в Хогвартсе принято носить мантии, но даже так ему часто приходилось сидеть на месте, когда остальные уже встали, и думать о чем-то отвлеченном. Однажды ему даже пришлось положить на колени тяжелую книгу — просто потому, что МакГонагалл часто повторяла «работа с палочкой». Его будто перекроили изнутри, и теперь эти новые чувства были с ним повсюду, всегда, неважно, один он или с кем-то. А еще Сириус. Ну почему это обязательно должен был быть Сириус?! Ладно, прекрасно Римус понимал почему. Потому что белая форменная рубашка обтягивала плечи и спину Сириуса, потому что волосы вечно падали ему на глаза и ему приходилось откидывать их назад… никогда, никогда он не заправлял их за ухо. А еще его руки. Его чертовы глаза… Это были очень утомительные три недели. Римус был рад, что первое полнолуние выпало на выходные. Он мог выспаться и спокойно поваляться в кровати, дожидаясь темноты, а не мучиться от боли в мышцах на деревянных скамьях в кабинетах. К тому же по субботам у команды по квиддичу была тренировка (хотя, когда Джеймс стал капитаном, тренировки у них были почти каждый день), так что Римус остался один в блаженной тишине. Он проспал почти все утро, затем спустился в Большой зал к обеду, а потом вернулся в пустую спальню. Он немного почитал, но голова ныла и было сложно усидеть на месте, так что он быстро сдался. Вот бы поскорее началась и прошла ночь, чтобы можно было забыть об этом на месяц. Ожидание Римусу страшно не нравилось. Он закрыл глаза, потянулся, затем решил, что лежать ему тоже надоело. Тогда он встал с кровати, сел на подоконник и достал пачку сигарет. Последнюю — Грант подарил ее на прощание. Грант. Вот если бы он был здесь, чувствовал бы Римус к Сириусу все то же самое? Римус вздохнул. Скорее всегда да. А Гранта в таких вещах было не обмануть, он бы сразу все понял. Может, он бы даже дал какой-нибудь совет. Вот бы ему можно было позвонить или хотя бы написать — но посылать сов разрешали только Смотрительнице, и что, если она прочтет письмо?! Римус пожалел, что у него нет зеркальца, как у Сириуса с Джеймсом. Вот только как бы он объяснил это Гранту? Он докурил и достал еще одну сигарету. Они его успокаивали. Лучше была только травка; после прошлого полнолуния в приюте он выкурил косячок, но в Хогвартсе, кажется, никто траву не курил. В любом случае, Римус больше не был частью курящей тусовки, потому что продавать ему было нечего. Получается, что его увлечение Грантом дороговато ему аукнулось и в этом. Начинало темнеть, и в животе у Римуса заурчало. Перед полнолунием он старался не наедаться, потому что иногда от боли его тошнило. Потом, после обращения, он несколько дней будет зверски голоден и с легкостью съест по три-четыре порции за раз. Римус как раз собирался пойти вниз, как дверь открылась. В спальню вошли Питер, Джеймс, Сириус, все с престранными выражениями на лицах. Джеймс выглядел серьезным и настороже, как будто принес какую-то новость и не знал, понравился она Римусу или нет. Но было ясно, что ничего плохого не случилось, потому что Сириус улыбался от уха до уха, во все свои тридцать два белоснежных зуба. Питер заламывал руки, обычная его привычка, но и у него на губах витала едва заметная, слегка лукавая улыбка — обычно он так улыбался, когда они проворачивали какой-нибудь особенно коварный розыгрыш. — О боже, — произнес Римус до того, как Джеймс заговорил. — Что у вас случилось? Вы почему не на тренировке? — Сегодня никаких тренировок! — сказал Сириус, все еще улыбаясь как маньяк. От него волнами исходило обжигающее нетерпение — он явно был очень чем-то взбудоражен. — А где вы тогда были? — спросил Римус и, чтобы голос случайно не дрогнул, на всякий случай перевел взгляд на Джеймса. — Мы тренировались в кое-чем другом, — не выдержал Питер. Римус облокотился на окно и, вскинув бровь, опять посмотрел на Джеймса. Джеймс сглотнул — его кадык дернулся, — а затем откашлялся: — Лунатик… — начал он. — Ты, наверное, помнишь, что на третьем курсе у нас была одна идея… — У вас постоянно есть идеи, Поттер, давай поконкретнее, — сказал Римус нетерпеливо, поджигая третью сигарету. Плечи и шея ныли. Перед полнолунием ему было не до загадок, мародерам уже пора бы было это запомнить. — Там… чтобы помочь тебе с… ты говорил, чтобы мы не… ну… — Джеймс растерянно потрепал волосы. — Но тогда мы уже начали и так далеко зашли, так что… ну… короче, прости, что так вышло, нам жаль, но… — Говори уже, — вздохнул Римус, выдыхая дым. У Джеймса на лице проступило выражение паники. Он бросил взгляд на Сириуса, а затем уставился себе под ноги и пробурчал: — Мысталианимагами. — Чего?! — Да, Мерлин его за ногу! — не выдержал Сириус и шагнул вперед. — Римус, смотри. И с этими словами Сириус взял и превратился в крупного черного пса, после чего Римус свалился с подоконника.