«Куда ведут дороги»

Планы строились, злоба кипела, карта покрывалась отметками углем от сгоревшей спички. Совещание было прервано неожиданным и очень тихим звуком-скрипом половицы в дверном проеме. Все, как один, рванулись к оружию. В дверях, сжавшись от страха, но не отступая, стояла старуха — хозяйка фермы. Все разговоры смолкли. Восемь пар глаз — от холодных и расчетливых до яростных и просто уставших — уставились на хозяйку фермы. Старуха стояла, заламывала руки в потертом переднике, ее взгляд метался от одного грозного лица к другому, полный не наигранного страха. Она походила на полевую мышку, забредшую в логово раненых волков. Но ее руки были не пусты – она несла старую оцинкованную миску, из которой валил пар, и тряпицу, свернутую в неаккуратный сверток. — Je… je vous ai apporté ça… [Я… я вам это принесла…] — прошептала она на ломаном французском, который все здесь понимали. — Pour les blessés… De l'eau chaude, des chiffons propres… [Для раненых… Горячая вода, чистые тряпки…] Она сделала неуверенный маленький шажок вперед, словно переступая через невидимую границу, за которой ее могли разорвать. Все застыли, Доновитц хмуро смотрел на миску, Ютивич беспомощно почесал затылок, не зная что делать. Даже Штиглиц на мгновение оторвал взгляд от карты, оценивая новую, безоружную угрозу. Первым пошевелился Альдо Рейн, его лицо, искаженное болью от ножевой раны и яростью от всего происходящего, смягчилось на долю секунды. Он не забыл, что именно из-за его недосмотра эта гражданская женщина оказалась втянута в этот кошмар. И вот она, напуганная до полусмерти, принесла им кипятку и тряпок. — Merci, madame [Спасибо, мадам], — пробормотал он, и его грубый голос неожиданно звучал по-человечески. Он кивнул на стол. — Mettez-le là [Поставьте сюда]. Чуть ободренная старуха, быстро подошла и поставила миску. Развернула сверток — там были несколько относительно чистых, хоть и залатанных, полотенец и кусок хозяйственного мыла. — J'ai aussi un peu d'alcool… de la gnôle… pour désinfecter [У меня еще есть немного спирта… самогонки… для дезинфекции], — добавила она, не поднимая глаз. — Самогонка! — оживился Ютивич, но тут же сник под взглядом лейтенанта Рейна. Ганс Ланда, наблюдал за сценой с отстраненным, академическим интересом, он само собой не удержался от комментария. – Прагматичный гуманизм в условиях тотальной разрухи. Восхитительно.. Базовая медицинская помощь как акт неповиновения хаосу. Вы достойны медали, мадам. Старуха испуганно взглянула на него, не поняв и половины, но уловив иронию. Она быстро отступила на шаг. — Завали... рот и оставь ее, — резко сказал Рейн по-английски и бросил на Ланду предупреждающий злобный взгляд. Потом снова по-французски, обращаясь к женщине: — C'est bon. Allez-vous-en. Retournez dans votre chambre et barricadez la porte. On va bientôt partir [Все в порядке. Идите. Вернитесь в свою комнату и забаррикадируйте дверь. Мы скоро уедем]. Женщина кивнула и, пятясь, исчезла в темноте коридора. В кухне воцарилось неловкое молчание. Простой, человеческий жест всколыхнул что-то в каждом, напомнил о мире за пределами этой войны и мести. Первым его нарушил Доновитц. Он потянулся здоровой рукой к миске, намочил край полотенца в горячей воде и, скривившись, начал протирать засохшую кровь с шеи и лица. — Что ж, — хрипло сказал он. — Может, и правда приведу себя в порядок, прежде чем натягивать форму какого-нибудь жандарма. Его примеру, неохотно, последовали и другие. Рейн, стиснул зубы, содрал снял куртку и стал осторожно промывать ножевую рану на спине, плеская в воду самогон из принесенной старушкой бутылки. Ланда, с изящной брезгливостью, но с видимым облегчением, смочил тряпку и принялся оттирать грязь с лица и рук, стараясь не задеть свою пулевую рану. Штиглиц, после паузы, взял кусок мыла и вышел в сени, чтобы умыться ледяной водой из колодца. Не то что бы эти люди были ярыми фанатами гигиены и порядка... Ланда конечно не в счёт. Но все они понимали – лучше подлечиться сейчас, когда есть возможность и ресурсы. На несколько минут фермерская кухня превратилась в импровизированный лазарет, где враги, связанные общим делом, молча приводили себя в порядок.